Евгений ПИСАРЕВ

 

Рада, Потьма, тьма ГУЛАГа…

    

      В годы войны под Тамбовом в лагере для военнопленных № 188, укрытом в лесу неподалёку от станции Рада, встретились солдаты всех воюющих армий. Немцы, итальянцы, французы, австрийцы, венгры, поляки, румыны, чехи, сербы, хорваты, люксембуржцы, бельгийцы, швейцарцы, датчане, норвежцы, шведы, англичане, американцы... Тысячи из них нашли последнее упокоение на лесных погостах. О тех заброшенных кладбищах до недавнего времени мало кто знал, на могилах не было ни креста, ни холмика...

    

     ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА,

     НАПИСАНОЕ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ДЛЯ ВОССТАНОВЛЕНИЯ

     ИСТОРИЧЕСКОЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ

    

     О том, что на станции Рада располагался лагерь для военнопленных, советские власти долго не признавались, чем ставили себя в глупое положение - на Западе на этот счет имелась довольно точная информация.

     Там издавались книги о судьбе военнопленных, которые содержались в лагере № 188, печатались воспоминания заключённых. В книгах, в журнальных и газетных публикациях фигурировали Тамбов, станция Рада, города Кирсанов, Моршанск, а наша сторона с непонятным упорством отрицала очевидное.

     В Тамбове документы о лагере № 188 впервые обнародовал сотрудник областного государственного архива Юрий Мещеряков. Почти одновременно появились в печати и мои первые публикации о Радинском лагере.

     В Тамбов зачастили иностранные журналисты, сотрудники посольств в надежде найти следы своих соотечественников. Их водили на Петропавловское кладбище в Тамбове на небольшой огороженный участок, где под табличками с номерами покоилось несколько десятков немецких военнопленных, показывали списки умерших. Иногда возили на городское кладбище в Кирсанов или на кладбище под Моршанском, где были похоронены немцы и японцы. Но на расспросы о Раде не реагировали или на голубом глазу говорили, что никаких захоронений там нет, что всё это выдумки местных журналистов.

     Вскоре Немецкий народный союз по уходу за воинскими захоронениями, существующий с 1919 года, пригласил меня посетить кладбище советских военнопленных в Западной Германии и принять участие в работе Международного молодёжного лагеря в городе Херлесхаузене. В официальном приглашении сообщалось, что Народный союз готов принять еще шесть-семь человек из Тамбова.

     В тамбовском обкоме ВЛКСМ, куда я обратился, от такого предложения поначалу отшатнулись - скорее всего, по идеологическим соображениям. Но когда начальство из Москвы разрешило принять участие в этой акции, в обкоме комсомола тут же сколотили группу из своих людей, и мы вместе отправились в Германию (тогда ещё Западную) устанавливать контакты с Немецким народным союзом.

     А в 1990 году меня пригласили в Бонн на международную конференцию по проблемам воинских захоронений. Все расходы приглашающая сторона брала на себя, поэтому отказываться не было причин.

     В то время КПСС уже дышала на ладан, но партийные чиновники по-прежнему всячески пресекали нежелательные, по их разумению, контакты с Западом. Делалось это методами незаконными, но эффективными. Работал я тогда в редакции областной газеты «Тамбовская правда», и к тому времени в партийных кругах имел репутацию идеологического вероотступника.

     Редактор газеты скрепя сердце подписал характеристику, из которой следовало, что журналист я не самый худший, но не вполне правильно понимаю политику партии и правительства. В упрек было поставлено даже членство в обществе «Мемориал».

     Документы оформлял через правление Союза журналистов СССР. Там посмотрели характеристику, хмыкнули и оставили её мне на память. Оказалось, что таковой в либеральное перестроечное время уже не требовалось. Но я храню эту характеристику как яркий документ эпохи.

     Визу оформил без труда, даже получил командировочные в немецких марках. Осталось обзавестись справкой о том, что я не являюсь носителем государственных тайн. Не выдавать мне такой документ у тамбовских властей не было оснований - я и по сию пору не знаю, какие секретные изделия выпускали на наших оборонных предприятиях, на какие средства жила КПСС и в каких сейфах хранится золото партии. Но и выпускать меня в Германию, да еще без присмотра, им почему-то не хотелось.

     И тогда партийные чиновники пошли проторенным путем - стали всячески затягивать выдачу столь важной бумажки, без которой я действительно превращался в букашку.

     В правлении Союза журналистов СССР подивились такому упорству тамбовского партхозактива и нашли возможность по своим каналам подтвердить мою непричастность к государственным тайнам. И тогда наши хранители партийных традиций двинулись напролом - связались с Советом министров СССР, дабы через него пресечь мою поездку в Бонн. Что там они наговорили о моей скромной персоне - судить не берусь. Может быть, приписали мне склонность к угону самолетов, к терроризму, к садомазохизму и еще невесть к чему. Но своего партийные чиновники добились - в последний момент мне отказали в поездке.

     Были и другие приглашения, о некоторых из них я узнавал задним числом. В 1989 году тогдашний президент Народного союза по уходу за воинскими захоронениями Ганс-Отто Вебер пригласил меня принять участие в торжествах по случаю 2000-летия Бонна и 70-летия Народного союза. Приглашение было официальным, оформленным по всем правилам протокола, но и ту поездку местные власти успешно «замотали». Пришлось писать господину Веберу извинительное письмо, хотя следовало бы, наверное, ответить открыто - через печать и сказать, кто есть ху.

     А в мае 1992 года в Тамбове прошел первый международный семинар по актуальным проблемам ухода за воинскими захоронениями. После этого лагерь № 188 стал расхожей темой для местных журналистов.

     ...8 августа 1998 года на станции Рада, на местах захоронений военнопленных было торжественно открыто мемориальное кладбище. Приехали ветераны войны, дипломаты, военные атташе из Австрии, Германии, Италии, Польши, Венгрии, Чехии, Франции. Их с почетом принимали представители местной власти - те самые, кто в свое время не пускал меня на семинары в Бонн. На открытии мемориала была упомянута и моя скромная персона. Мол, «прорвал информационную блокаду, предал гласности документы...»

     Бывшие партийные чиновники, ещё недавно отрицавшие даже факт существования здесь лагеря № 188, суетливо осеняли себя крестным знамением, говорили прочувствованные речи о примирении над могилами, о дружбе, о нашем общем долге перед жертвами войны.

     Зла на них не держу - мемориал открыт, история лагеря стала достоянием всех. И даже появилась возможность написать об этом.

   

 

 

     ТАЙНА ЛАГЕРЯ № 188

    

     В начале 80-х годов в Тамбов из Франции приехал представитель ассоциации «Узники Тамбова» Жан Тюэ. Приехал, чтобы на месте узнать подробности о судьбе своих соотечественников-эльзасцев, умерших в плену, посетить места, где он сам отбывал плен.

     Тогда Жану Тюэ так и не удалось попасть на территорию бывшего спецлагеря № 188 НКВД СССР - тамбовские власти отказали ему даже в этой малости. О доступе к архивам лагеря говорить вовсе не приходилось.

     Гость из Эльзаса, отбывший срок в этом лагере, не понял причины такой таинственности, и уже на родине в интервью представителям французской печати сделал предположение, что на Раде и поныне содержатся заключенные.

     Советская сторона предположение бывшего французского военнопленного гневно отвергла, но подробностей о судьбе эльзасцев и лотарингцев не сообщила.

     И только в 1990 году информационная блокада была окончательно прорвана. Агентство Франс Пресс распространило коммюнике ассоциации помощи французам, пропавшим без вести в СССР, и ассоциации «Узники Тамбова», в котором говорилось, что в 1943-1945 годах в общих могилах в лесу у станции Рада захоронено более 10 тысяч французов, умерших в заключении в концентрационном лагере № 188. На это сообщение откликнулась газета «Известия», сдержанно подтвердившая информацию французской стороны.

     Более бурно отреагировала местная газета «Тамбовская правда», напечатав пространную статью «Мнимые тайны лагеря № 188». Некий специалист в штатском подробно изложил в ней причины, по которым французы оказались в плену, и сообщил, что по их данным на лагерном кладбище покоится 1200 французов, и еще 300 похоронено на городском кладбище в Кирсанове. В статье также утверждалось, что военнопленные содержались в нормальных условиях, их хорошо кормили.

     Статья в «Тамбовской правде» запоздала на несколько лет. Уже стал возможен доступ к некоторым документам лагеря, заговорили очевидцы трагедии. Со временем вернулась память и к тем, кто жил в этих местах в годы войны, кто работал в лагере. Но даже сегодня нельзя назвать хотя бы приблизительно общее число военнопленных всех национальностей, захороненных на лесных погостах.

    

     НЕСОСТОЯВШИЕСЯ СОЛДАТЫ ГЕНЕРАЛА ДЕ ГОЛЛЯ

    

     В лесу под Тамбовом соседями по нарам оказались представители народов чуть ли не всего мира: немцы, итальянцы, венгры, румыны, поляки, чехи, люксембуржцы, датчане, бельгийцы, швейцарцы, норвежцы, японцы... Особенно трагичной была судьба эльзасцев и лотарингцев - выходцев из Франции. На родине их и сейчас называют «мальгрену» - солдаты поневоле.

     Французами эти скорбные страницы истории давно прочитаны и осмыслены. Давно занимается этой темой сотрудник Французского института социальной истории Пьер Ригуло - автор нескольких книг о военнопленных в советских концентрационных лагерях. Одна из них - «Трагедия солдат поневоле» - в основном посвящена лагерю № 188.

     Так каким же образом представители союзной Франции оказались в нашем плену? Как в дальнейшем сложилась их судьба?

     На первый вопрос ответить легко. А поиски ответа на второй порождают новые вопросы....

     В 1940 году после насильственного присоединения к Германии Эльзаса и части Лотарингии молодежь этих двух французских провинций была мобилизована в гитлеровскую армию и отправлена на Восточный фронт. Летом 1943 года Комитет национального освобождения Франции, который возглавлял генерал де Голль, обратился с призывом к своим соотечественникам переходить линию фронта и сдаваться в плен Красной Армии. На призыв генерала откликнулись более 100 тысяч эльзасцев и лотарингцев. И в результате многие из них оказались в лагере на станции Рада..

     В июле 1944 года 1500 французов были освобождены и отправлены в Северную Африку, где они примкнули в армии генерала де Голля. Оставшиеся, как утверждает в своей книге Пьер Ригуло, попали в ужасные условия, в результате чего к концу войны в лагере погибло более 10 тысяч «мальгрену».

     В 1990 году наша сторона выразила несогласие с количеством умерших, и настаивала на полутора тысячах. И утверждала, что французы содержались в нормальных условиях, о чем свидетельствуют отзывы, оставленные ими перед отправкой под знамена генерала де Голля.

     Отзывы действительно были радужные - ими военнопленные оплачивали свою возможную свободу. Лояльность по отношению к тем, кто держал их за колючей проволокой, носила директивный характер, и пленные понимали это.

     Но есть свидетельства и с другой стороны. Вот рапорт на имя тогдашнего начальника лагеря № 188 майора госбезопасности И. Юсичева:

     «Доношу, что 11/1-1945 было выведено под конвоем роты 29 человек в/п французов за дровами. Отойдя 100 метров от зоны, начальник конвоя спросил, французы они или нет. Получив утвердительный ответ, стал их избивать...»

     Далее в рапорте сообщается, что пленные регулярно избивались палками, главным образом за то, что не поспевали за конвоем.

     Делать какие-то обобщения на основании этого документа опрометчиво. Тем более, как видно из рапорта, такое поведение конвоя администрацией лагеря осуждалось. Но вместе с этим действия конвоиров вряд ли контролировались, среди них было немало людей с уголовным прошлым. И в декабре 1945 года майор И. Юсичев направляет в Москву в соответствующее ведомство служебную записку:

     «Прошу о немедленной замене гарнизона конвойных войск НКВД лагеря № 188, так как имеют место случаи со стороны боесостава пьянства во время конвоирования контингента, утери оружия в пьяном виде, оставление военнопленных вовсе без охраны, военнопленные доставляют в лагерь пьяный конвой...»

     В январе 1944 года начальник лагеря № 188 получил от заместителя начальника Управления НКВД СССР комиссара госбезопасности Сопроненко распоряжение, в котором, в частности, говорилось:

     «Единственная национальность, которая сосредотачивается только в Вашем лагере, это французы, бельгийцы и люксембуржцы. По мере возможности в зимних условиях они из всех лагерей будут стягиваться в Ваш лагерь

     Таким образом лагерь обрел специализацию. До того, надо полагать, эльзасцы и лотарингцы содержались в других лагерях, где тоже свирепствовали болезни, где смерть косила всех без разбора. Поэтому 10 тысяч умерших французов, о которых сообщает Пьер Ригуло, приняла не только тамбовская земля - безымянные могилы несчастных разбросаны по всей России. Где, на каких полустанках и станциях остались лежать солдаты, насильно призванные в немецкую армию? Архивы пока молчат, но есть документ, проливающий свет на судьбу тех, кто оказался в лагере № 188.

     Когда в мае 1944 года начальник Управления НКВД СССР по делам военнопленных и интернированных генерал-майор Петров сообщил на станцию Рада, что принято решение об отправке 1500 французов в распоряжение французских властей, то лагерное начальство незамедлительно составило «План мероприятий к отправке военнопленных французов». В нем есть такой пункт:

     «Максимально улучшить бытовые условия всем военнопленным французам и в особенности первой партии военнопленных 1500 чел., подлежащих отправке».

     Видимо, в этот период и появился красочный альбом с отзывами французских военнопленных, где они излагали свои впечатления о лагере.

     Положительным отзывом отчасти заслуживалось право попасть в число тех, кого передавали французским властям. Об этом свидетельствует распоряжение из центра, подписанное тем же генералом Петровым:

     «Организовать тщательную и всестороннюю проверку военнопленных французов и всех, не соответствующих по своим политическим качествам передаче французским властям, направить в Темниковский лагерь № 58 (ст. Потьма Казанской жел. дор.)».

     Этот документ многое объясняет. Но возникает вопрос: что значит «не соответствующих по политическим качествам»?

     В архивных документах, касающихся лагеря № 188, то и дело натыкаешься на справки, планы, связанные с так называемой политико-воспитательной работой с военнопленными. Пьер Ригуло убежден, что таким образом их исподволь готовили к будущей разведывательной деятельности в пользу СССР.

     Возможно, кого-то действительно отбирали для этих целей. Но есть основания полагать, что таким образом ковали кадры для будущего лагеря социализма. Для еще не существующей тогда ГДР, для Польши, Венгрии, Румынии, Чехословакии. Определенная ставка делалась и на Францию, где позиции коммунистов были довольно сильными. Идеологическая обработка военнопленных велась постоянно. В лагерной библиотеке всегда был «Краткий курс истории ВКП(б)», изданный в СССР на всех основных европейских языках. Но военнопленные видели, как бедно и убого живёт население страны победившего социализма, поэтому лагерная пропаганда на них едва ли действовала. Велась она, скорее всего, формально, для отчёта. В этом смысле любопытна справка об антифашистской и политической работе среди военнопленных и их политико-моральном состоянии.

     «По состоянию на 1 октября 1944 г. антифашистов было - 4522, в том числе: немцев - 420, венгров - 170, румын - 103, франц. - 1705, поляков - 370, итал. - 1700, остальные - 54.

     Из них актива: немцев - 260, венгров - 40, рум. - 35, франц. - 280, поляк. - 57, итал. - 42, остальные - 30.

     Среди антифашистов имеются в/п окончившие антифаш. школу и курсы: немцы - 12, рум. - 1, австр. - 1.

     ...Подано 31 заявление о вступлении в добровольческие формирования для борьбы с немецко-фаш. захватчиками. Эти заявления подписаны 4404 немцами, 1200 венгр., 544 рум., 2177 франц., 540 пол. и 1940 итал. Среди подписавших заявление 4 итальянских офицера.

     Организовано 17 кружков худ. самодеятельности и 8 спортивных кружков. Вечеров худ. сам. проведено - 72, продемонстрировано 48 кинофильмов.

     В течение 9 месяцев разоблачено 226 профашистски настроенных военнопленных, в том числе: немцев - 53, венгров - 29, рум. - 31, французов - 53, итальян. - 20, остальных - 40.»

     Реальными эти цифры, характеризующие настроение среди военнопленных, назвать трудно. Брались они, скорее всего, с потолка, хотя агитационная работа, разумеется, велась. Наиболее перспективные направлялись в в подмосковный город Красногорск в специальную антифашистскую школу, где они подвергались более тщательной идеологической обработке.

     Количество военнопленных в лагере, их национальный состав постоянно менялись. Одни умирали, на их место прибывали новые, иных действительно отправляли в другие лагеря. Конвейер работал непрерывно. Вот одна из справок о количестве военнопленных по состоянию на 25 июня 1944 года.

     «Всего 6623 чел. (с французами) из них:

     а) конвоируются на работу в Донбасс ст. Алмазная 24.06.44 конвоем 252 полка - 2000 чел.

     б) нетрудоспособных и не могущих быть использованными на работах - 980 чел.

     в) использующихся на раб. подсобн. хоз-ва лагеря без затраты конвоя - 150 чел.

     г) использующихся на раб. внутри лагеря без вывода из зоны конвоя - 830 чел.

     д) подлежат отконвоированию из лагеря чехи и сербы - 220 чел.

     ИТОГО: 4200.

     Остается в лагере трудоспособного контингента в/п, подлежащих выводу на работы - 2423 чел.»

     Лагерь № 188 был рассчитан на 10 тысяч человек, но бывало, что в нем располагалось до 15 тысяч. Особенно мощным был приток в начале 43-го. На этот период приходится и пик смертности среди военнопленных. 31 января 1943 года начальник лагеря Евдокимов и начальник санитарной части лагеря врач Литвиненко направляют начальнику управления НКВД СССР по делам военнопленных и интернированных генерал-майору Петрову служебную записку следующего содержания:

     «Необходимо обратить особое внимание на этапирование

в/пленных с фронта. В лагерь в/п поступают истощенными, вагоны не оборудованы и не отапливаются, водой в/п в дороге регулярно и полностью не обеспечиваются, горячей пищи не получают десятки дней, сухим пайком полностью не обеспечиваются. До погружения в вагоны в/п идут пешком длительное время, подвергаются резкому охлаждению. Вообще, такое этапирование недопустимо. Кроме того, поступающие в лагерь в/п размещаются по сути в сырые, темные и прохладные землянки, причем с перенаселением, что не дает возможности к быстрому восстановлению происшедших изменений в организме...»

    

     ЗЕМЛЯНКА № 28

    

     Местные жители относились к военнопленным сочувственно, жалели их. Иногда подкармливали хлебом, картошкой, хотя сами жили - хуже некуда. Несчастные в ответ одаривали их своими нехитрыми поделками. Например, медными колечками, раскатанными из монет, кухонной утварью, изготовленной втихаря в мастерской. До недавнего времени у одного из бывших сотрудников лагеря хранились часы-ходики, сделанные военнопленным японским солдатом. Абсолютно все детали в них были вырезаны из дерева. И часы исправно шли!

     В 1946 послевоенном году население Тамбова бедствовало, на улицах нередко находили трупы умерших с голоду людей. Военнопленные в массе своей жили не лучше, но они находились в изоляции, что породило легенду об американской тушенке, которой якобы их ежедневно кормили. На самом деле тушенка в лагерном котле появлялась редко. 

     Для военнопленных предусматривались достаточные для того времени нормы питания. Но всегда ли продукты полностью попадали в лагерный котел? Сами же обитатели лагеря вспоминают, что их постоянно преследовало чувство голода и, чтобы заглушить его, они ели лягушек, дождевых червей, траву. Да и в длинном списке их болезней дистрофия стояла не на последнем месте.

     В книге Пьера Ригуло «Французы в ГУЛАГе» есть рисунок, сделанный пленным в лагере № 188: землянка с подслеповатыми окнами, доверху наполненная трупами. Очень похоже на документальный кадр из кинохроники о фашистских концлагерях.

     Не хотелось бы проводить параллелей, но куда денешься, если слово «концлагерь» появилось в официальной лексике НКВД задолго до Второй мировой войны. Кому-то рисунок из книги французского автора может показаться художественным вымыслом, фантазией больного воображения. Но остались свидетельства очевидцев...

     Архитектор Ришар Душник-Блестен родился в Париже. В 1937 году на парижской Всемирной выставке был заместителем главного архитектора павильона Камбоджи. Через два года его призвали в армию, во время войны он воевал с немцами. Попал в плен, потом в лагерь, откуда бежал и примкнул к польской Армии Крайовой. Вместе с частями Красной армии освобождал Вильнюс. В конце войны, когда поляки соединились с частями Красной армии, он оказался в советском плену.

     На Раду попал в декабре 1944 вместе с группой интернированных французов. Они быстро нашли общий язык с эльзасцами и лотарингцами, объединились в одну группу. Ришар смолоду владел русским языком. Вот что он пишет своему русскому другу:

     «Пребывание в лагере военнопленных стоило жизни многим тысячам не только французов, но и гражданам других национальностей. На Раде среди других были и венгерские евреи. Их было несколько десятков, а сколько сотен их погибло до нашего появления, никто не знает. Это были люди, которые спасаясь от гитлеровцев, каким-то образом попали к советским «союзникам» в лагеря, где фрицы занимали самые теплые места «придурков», и имели в руках всю внутрилагерную власть. Ты можешь представить себе, во что это вылились для этих бедняг из Венгрии. Фрицы издевались над ними, как хотели. Так же они издевались и над эльзасцами и лотарингцами, которых немцы мобилизовали в ряды немецкой армии, присоединив эти земли к рейху. При первой возможности французы сдались нашим в плен, а в лагерях оказались в качестве существ низшего сорта. Были там также итальянцы, бельгийцы, несколько поляков, которые являлись остатками какой-то довольно многочисленной группы, попавшей в братскую могилу еще до того, как я очутился в этом лагере в числе двенадцати французов, воевавших со мной в польской Армии Крайовой.

     Привезли нас в лагерь в 1944 году в декабре. Помню, морозы стояли трескучие. В лагере уже находились французские партизаны, они воевали в разных красных бригадах. Несколько человек из них держались в стороне. Это были эльзасцы, серьёзные ребята, некоторые из низ после сдачи в плен активно сотрудничали с Красной Армией, поэтому с ними обращались так же, как с партизанами - всех поместили в одну землянку, они помещались на нижних нарах и даже получили тюфяки. В остальном же в смысле режима они ничем не отличались от общей массы.

     После немецкой группы французская была самой многочисленной. Во главе её стоял один лотаринжец, курсант военного училища. Когда мы прибыли, меня назначили переводчиком, считалось, что я владею русским языком. Во всяком случае при помощи моего нахальства я делал вид, что я «дока» по части знания языка «А. С. Пушкина».

     Через несколько дней привезли большую группу французов, около 400 человек, которые никогда не служили в немецкой армии, а попали в плен к немцам еще в 1940 году. Освобожденные советскими дружественными войсками, они оказались в лагере для военнопленных вместе с немцами, которые издевались над ними по праву попавших в лагерь первыми.

     В условиях северных областей нашей необъятной родины среди французов произошел естественный отбор на выживание, вследствие чего их осталось, ох как немного. С нашим прибытием французская группа стала реальной силой. Мы получили одну из кухонь, которую «обставили» французами. Потом вместе с другой группой пленных прибыл Марсель Бурдье, мой друг детства. Он был старше меня по стажу, как и я, знал русский язык и стал командиром французской группы. Мы, как могли, старались облегчить участь своих земляков, нам в этом все помогали, и мы добились положительных результатов.

     Но страшная беда обрушилась на нас - эпидемия странной болезни. Человек начинал поносить, переставал есть, терял силы и умирал. Это была не дизентерия. Среди пленных были очень хорошие врачи - немцы, австрийцы, венгр-профессор, русские врачи, но все они были бессильны. Мы совещались, но мор делал свое дело и собирал страшный и обильный урожай.

     Сначала под морг отвели землянку № 28, а когда она наполнилась трупами, ее заколотили и отвели под морг землянку в два раза большую - № 14. Пока зима кончилась, и эта землянка наполнилась трупами. Потом их залило талыми водами. Тогда за зоной пленные румыны вырыли огромные братские могилы и там захоронили трупы.

     Неизвестно, чем бы это кончилось, но однажды на мой вопрос не боится ли он поноса, один хороший парень, судетский чех, с малых лет живший в Париже, сказал мне, что он поноса не боится, он его останавливает, принимая слабый раствор марганцовки. Я побежал на вахту, позвал главврача и рассказал ей о таком методе лечения. Вызвали того чеха, он повторил, что сказал, порекомендовал дозы приема, и мы сразу начали экспериментировать. Надо сказать, что лекарств в медчасти и лазаретах почти не было, но марганцовка нашлась. Начали ею поить больных, и понос прекратился почти у всех. Таким образом, мы спасли множество людей. Как жаль, что об этом методе мы узнали так поздно.

     Пришла весна, а вместе с ней и известие об окончании войны. Ликование, мечта о возвращении на родину. Однажды меня вызвали в штаб и велели составить список партизан, кто активно сотрудничал с Красной Армией. 14 мая нас собрали, погрузили в открытые товарные вагоны. Настроение прекрасное, погода чудесная, кормежка неплохая, обед на остановках в продпунктах. 24 мая мы прибыли в Одессу, там уже было полно французов. Но это уже другой эпизод моей одиссеи, о которой я тебе уже рассказывал подробно...»

     Но как же дальше сложилась судьба нашего героя? 27 июля 1945 года в Одессе Ришара арестовали - обвинили в шпионаже и осудили на семь лет лагерей. Срок он отбывал в Коми АССР, потом находился в ссылке в Сыктывкаре. Там женился на такой же ссыльной, и осел на родине жены - в Эстонии, в городе Валга, где он живет и поныне, во всяком случае до 2001 года. Занимался там, в основном, реставрационными работами, восстановлением памятников архитектуры. По его проекту, в частности, реставрировался кремль в Пскове.

     Такая вот судьба. Странная для француза, но понятная тем, для кого сталинский режим стал бытом. Каждый иностранец, даже тот, кто сражался с фашизмом, мог попасть под подозрение, а потом и за колючую проволоку...

     Связь с Ришаром мне установить не удалось. Но вдруг в газете «Русская мысль», издающейся в Париже, обратил внимание на статью «Красная мельница», опубликованную в августовском выпуске № 4281 за 1999 год. Имя автора из Санкт-Петербурга скрыто под инициалами «И.С.» Он (или она?) пишет:

     «Сначала сотрудники НКВД безуспешно пытались уличить Ришара Душника в шпионаже, а потом обвинили в незаконном ввозе оружия на территорию СССР и приговорили к семи годам лагерей. Сейчас этому человеку 90 лет, он живет в Эстонии, в г. Валга, но до сих пор помнит послевоенную Одессу: даже нарисовал для Дени Селлема точный план города, смог определить схему поисков...»

     Д. Селлем, как пишет «Русская мысль», скромный парижский чиновник социальной службы, он никогда не имел никакого отношения к советской действительности. Но когда столкнулся с судьбой своих соотечественников, пропавших в плену, стал выяснять, где они исчезали. В 1994 году он создал Международную гуманитарную ассоциацию, и приступил к поискам... И не только своего родственника - Эдуарда Калифа, но и других своих соотечественников. И составил список французов, воевавших против немецкого фашизма, и пропавших без вести на территории СССР. Вот только несколько имен:

     Жан Тиран, 1924 г.р., г. Шарлевиль.

     Мари-Луиз Шарбонель (в замужестве Гремпель), 1918 г.р., г. Эскублак-ла-Боль.

     Жан Мурье (псевдоним Жан Меридье), 1920 г. р.

     Вилли Вайс, 1914 г. р...

     Этот список может быть длинным, очень длинным.

    

     СИДОРОВ ИЗ СТРАСБУРГА

    

     Ришару Душнику-Блестену в общем-то повезло. Другие теряли все - даже имя...

     Скитания французов по островам ГУЛАГа - тех самых, кто «по своим политическим качествам» не подлежал отправке на родину - продолжались до конца 50-х годов. И нередко французский «мальгрену» оказывался на воле под именем, которое ему присваивало лагерное начальство. Уроженцу Эльзаса, заброшенному войной в заснеженную Россию, выдавали справку об освобождении, из которой следовало, что свобода дарована, скажем, Ивану Петровичу Сидорову. И все! С вещами на выход - и гуляй на все четыре стороны.

     К тому времени несостоявшиеся солдаты де Голля уже довольно сносно говорили по-русски, а свой акцент могли списать, скажем, на прибалтийское происхождение. Попав на свободу, они терялись в пространстве и времени. Встречались среди них чудаки, которые пытались доказать властям, что он француз, и желает вернуться на родину. «Ваши документы», - строго спрашивал такого чудака дядя в погонах. «Вот справка об освобождении, правда, там написано, что я Сидоров, но на самом деле я Жан Кляйн, родился в Страсбурге...» Такого бедолагу в лучшем случае сочувственно выпроваживали из кабинета, но чаще он вновь попадал в ГУЛАГ или в «психушку».

     Эльзасцы искренне считают, что в России до сих пор живут их соотечественники, которые на родине считаются без вести пропавшими. И эта наивная вера не лишена оснований...

     В 1991 году режиссер французского телевидения Жорж Дрион и сценарист Франсуаза Эрб снимали на Раде фильм о судьбе эльзасцев и лотарингцев, прошедших через лагерь № 188, о тех, кто остался на тамбовской земле навечно. Со съемочной группой приехали трое ветеранов: мэр одного из небольших городков Эльзаса Шарль Кляйн, винодел Эмиль Шнейдер и судья из Лотарингии Люсьен Анрион. Они смогли посетить места, где много лет назад с таким нетерпением ждали возвращения на родину, где покоятся их друзья по несчастью.

     Когда съемки закончились, Жорж Дрион выступил по местному радио. Рассказал о своем фильме, а в конце выступления обратился к тамбовчанам с просьбой сообщить какие-либо сведения о судьбе своих соотечественников, оставшихся в России. Потом, выдержав паузу, сказал несколько слов на эльзасском наречии. А вдруг кто-нибудь откликнется? Вдруг кто-нибудь узнает родной язык? Но ответа не последовало...

     Газета «Русская мысль» в одном из номеров сообщила, что в 1993 году бывший директор Французской генеральной службы внешней безопасности Пьер Морион заявил, что в России еще находятся 2500 французов. Сегодня французская печать утверждает, что их 3000. Откуда взялось это число? За разъяснением газета обратилась к Пьеру Ригуло:

    

     - Понятия не имею, откуда оно взялось. Мне кажется, его придумали. Не хочу сказать, что число пропавших занижено или завышено, но, по-моему, никто не знает точного числа французов, пропавших в СССР. Очень много французов, освобожденных советской армией из немецких концлагерей, пропали без вести. Большинство из них были сосланы в тамбовский лагерь № 188, который называли «французским» лагерем. Но французы были и в некоторых других советских лагерях. Сегодня те, кто изучал этот вопрос в немецких, французских, советских архивах, знают, что точное число французов, сгинувших в СССР, никому не известно.

     Я имел в Москве доступ к архивам лагеря № 188, архивы его очень неполные. Директор того архивного учреждения, где я был, сказал мне: «Часть документов пропала, потому что здесь уже побывали наши «орлы». Вы понимаете, кого он имел в виду... Так что, конечно, из лагерных архивов изъяты документы тех, кто был, например, обвинен в шпионаже. Побывал я и в Тамбове, где находился знаменитый лагерь № 188, встречался с бывшими руководителями этого лагеря. Те уверяли, что заключенных очень хорошо кормили, и что за французами в лагере был особенно хороший уход...

    

     По данным, обнаруженным Пьером Ригуло, в Эльзасе и Лотарингии немцы арестовали 130 тысяч французов и включили их в состав гитлеровской армии. Десятки тысяч из них перешли на сторону советской армии, и большинство попали в Радинский лагерь. В общей сложности из СССР на родину вернулось чуть больше 80 тысяч. Примерно 25 тысяч погибли в немецкой армии. К концу 1945 года ничего не было известно о 18 тысячах французов. Автор книги «Солдаты поневоле» считает, что многие из них погибли во время бомбардировок, по дороге в лагеря, некоторых расстреляли, приняв их за немецких солдат, а в Радинском лагере погибло от 5 до 10 тысяч французов.

    

     БУХГАЛТЕРИЯ СМЕРТИ

    

     Многие обитатели лагеря № 188 получили возможность сравнить условия содержания в гитлеровских и сталинских лагерях. Вот выдержка из докладной записки начальнику ГУПВИ генерал-лейтенанту Кривенко, датированной апрелем 1945 года:

     «В лагерь НКВД... прибыла группа интернированных иностранцев, освобожденных частями Красной Армии из немецких лагерей в Восточной Пруссии. ...Установлено, что в числе 279 человек имеется французов 261 человек и бельгийцев 18 человек. Все эти лица служили в разных частях французской и бельгийской армий, принимали участие в борьбе против немецко-фашистских войск. В мае 1940 г. были пленены немцами... До прихода частей Красной Армии подавляющее число французов и бельгийцев работали... в немецких усадьбах, а часть использовалась на лесоразработках, постройке шоссейных дорог, на торфоразработках...»

     В советском плену бывшим узникам фашистских лагерей не дали потерять квалификацию - в Радинском лагере они, как и в Восточной Пруссии, работали на лесоразработках, на торфяниках...

     Но первыми обитателями лагеря стали советские солдаты, бежавшие из фашистского плена, вышедшие из окружения. Здесь им выносились приговоры, здесь же они и приводились в исполнение. Поэтому к представителям 29 национальностей, нашедшим последний приют на лагерных погостах, следует прибавить русских, украинцев, белорусов, казахов...

     Менее «провинившиеся» попадали в штрафные батальоны, вливались во 2-ю армию, которая формировалась на станции Рада, и вскоре была брошена в сталинградское пекло. Но пустовал лагерь недолго. В начале 1943 года здесь зазвучала немецкая, итальянская, румынская речь, а к концу года - и эльзасское наречие.  Пленные прибывали главным образом из-под Сталинграда. Обмороженные, больные дистрофией, тифом, дизентерией, туберкулезом...

     Зинаида Сергеевна Вавилова в годы войны жила в поселке Новая Ляда, в нескольких километрах от Рады. Вот что она рассказывает:

    

     - Первый эшелон с пленными пришел зимой 43-го, в начале года. Потом второй, третий... Состав выстроился километра на два, до нашего поселка протянулся. Я была девчонкой, и мы с подружками бегали на станцию смотреть немцев. Кидали им в окна хлеб, снег - они пить просили. А конвой нас отгонял. Видели, как сами пленные выбрасывали из вагонов мертвых. Их складывали на повозки и везли хоронить. А если мертвых было много, их грузили на открытую платформу и куда-то отправляли. Но скоро пленных перевели в лагерь. Иные из них потом свободно ходили по поселку, меняли вещи на молоко, хлеб, картошку. Они и к нам в дом заходили, мама им всегда молоко давала. Один пленный венгр мне даже помогал уроки по математике делать, он до войны учителем был. Потом он подарил маме клетчатый шарф, из которого она сшила мне платье...

    

     Пленные, поступившие в лагерь в конце войны или уже после ее окончания, жили в несравненно лучших условиях, чем прибывшие в начале 1943 года. Поэтому так и противоречивы их свидетельства: для одних лагерь стал адом, для других - спасением от неминуемой смерти.

     Александра Степановна Крушатина в 40-е годы жила с родителями на лесном кордоне в шести километрах от станции Рада. Рядом проходила узкоколейка, от неё сохранилась еще заметная просека, заросшая ныне кустарником и молодыми деревьями. Видны остатки насыпи, следы сгнивших шпал. Вот что она рассказывает о том времени:

    

     - Привезли пленных сюда летом, жили они в вагонах. Работали на лесоповале, в дубняке. Заготавливали рудостойки, подпорки для шахт, чтобы обвалов не было. Их грузили в вагоны, цепляли «кукушкой», паровоз такой, и куда-то отвозили. Говорили, что рудостойки отправляли для восстановления шахт в Донбассе. Во что были одеты пленные? Так по-разному! Кто в форме был немецкой, в такой грязно-зеленой, кто в желтых мундирах ходил... Не знаю, кто к какой национальности принадлежал, но люди были разные. Умирало их много, ой, как много. Умерших складывали на телеги, везли в лес и здесь же неподалеку закапывали. Сами же пленные своих мертвых и хоронили. Закапывали неглубоко, едва землей присыпали. Зимой они жили в землянках, у них даже печка там была. От них до сих пор ямы остались...

    

     Рядом с бывшей узкоколейкой действительно и сейчас просматриваются глубокие лощины правильной формы. На их месте легко представить землянку, существовавшую здесь 60 лет назад. В мощные стволы сосен вросла толстая проволока, какой обычно вяжут «пасынки» к телеграфным столбам. Проволокой, видимо, крепились к деревьям стойки, поддерживающие крышу землянки.

     Если судить по рассказам очевидцев, то точного учёта умерших военнопленных не велось. Тем более в тот период, когда на станцию прибывали вагоны с трупами - морги на колёсах. Об этом свидетельствует и рапорт начальника учетного отдела старшего лейтенанта госбезопасности И. Скворцова, направленный 17 марта 1945 года начальнику лагеря № 188.

     «Доношу, что начиная с января месяца 1945 года, не предоставляются акты о захоронении в/пленных. В силу чего материалы на умерших в/пл. высылаются не полностью оформленными, о чём имеется напоминание отдела по руководству лагерями. Прошу вашего указания о своевременном составлении и предоставлении в учетное отделение актов о погребённых в/пленных...»

     Надо полагать, что в рапорте речь идет о военнопленных, умерших на участках, об одном из которых рассказывала А. Крушатина. Таких участков было несколько. Например, в архивных документах упоминается участок «Цнинстроя», располагавшийся под Тамбовом в селе Горелое. Работало там около 800 военнопленных. Условия жизни на участке были несравненно хуже, чем в самом лагере: пленные жили в неотапливаемых землянках, спали на соломе.

     Серафим Константинович Андреев работал на этом участке водителем полуторки, возил туда продукты для военнопленных. В основном, как он вспоминает, это были мука, рыбный фарш, капуста. А обратным рейсом на той же полуторке он вывозил на Раду трупы, где их хоронили в общих безымянных могилах, разбросанных в окрестностях лагеря.

     А вот свидетельство поэта Бориса Слуцкого из его «Записок о войне». Написанные полвека назад, в полном объеме они были опубликованы только в 2000 году. В «Записках» Б. Слуцкий рассказывает:

     «20 февраля 1943 года на станции Мичуринск наш эшелон стоял рядом с эшелоном пленных. Здесь были итальянцы, румыны, югославские евреи из рабочего батальона. На платформах валялись десятки живых трупов. Их крайняя истощенность свидетельствовала, что причиной смерти был голод; однако достаточно было взглянуть в окно, чтобы понять, что пленные страдают от жажды больше, чем от голода. Через окна шла жуткая торговля. Жители подавали туда грязный снег, смерзшийся, февральский, политый конской мочой, осыпанный угольной пылью. За этот снег пленные отдавали часы, ридикюли, кольца, легко снимавшиеся с истощённых пальцев. Вдоль окон ходила маленькая девочка с испуганными глазами. Она давала большие куски снега – бесплатно. Я подал пленным несколько кусков и приказал страже немедленно напоить их».

     Мичуринск – это узловая железнодорожная станция в ста километрах от Тамбова. Пленные, случайно встреченные поэтом, направлялись, скорее всего, в лагерь на станцию Рада. Эпизод стал поводом для написания стихотворения «Бесплатная снежная баба». Впервые оно было напечатано в 1988 году, а затем вошло в «Записки о войне».

    

      Я заслужил признательность Италии,

      Ее народа и ее истории,

      Ее литературы с языком.

      Я снегу дал. Бесплатно. Целый ком.

      Вагон перевозил военнопленных,

      Плененных на Дону и на Донце,

      Некормленых, непоеных военных,

      Мечтающих о скоростном конце.

      Гуманность по закону, по конвенции

      Не применялась в этой интервенции

      Ни с той, ни даже с этой стороны.

      Она была не для большой войны.

      Нет применялась. Сволочь и подлец,

      Начальник эшелона, гад ползучий,

      Давал за пару золотых колец

      Ведро воды теплушке невезучей.

      А я был в форме, я в погонах был

      И сохранил, по-видимому, тот пыл,

      Что образован чтением Толстого

      И Чехова, и вовсе не остыл.

      А я был с фронта и заехал в тыл,

      И в качестве решения простого

      В теплушку – бабу снежную вкатил.

      О, римлян взоры черные, тоску

      С признательностью пополам мешавшие

      И долго засыпать потом мешавшие!

      А бабу – разобрали по куску.

     

     Эпизод, описанный Б. Слуцким в «Записках» и осмысленный затем в стихотворении, во много совпадает с воспоминаниями самих военнопленных. О мучившей их жажде рассказывает, например, итальянец Андреа Йема, попавший в плен на Дону. И вполне возможно, что он был в этом эшелоне, который под начальственным приглядом «гада ползучего» следовал на Раду…

     Кроме рассказов очевидцев есть «Доклад о состоянии лагеря № 188», хранящийся в областном архиве. В нем приведены цифры смертности среди военнопленных в 1943 году. Январь - умерло 1464 человека. Февраль - 2581. Март - 2770. Апрель - 1811 человек. Потом смертность пошла на убыль, что скорее всего связывалось с началом лета. Всего с января по ноябрь 1943 года в лагере умерло 14433 человека... Особенно велика была смертность среди итальянцев - суровую зиму выдержали немногие.

     К тому времени фашистский режим в Италии пал, и страна практически вышла из войны. Итальянские солдаты оказались между двух огней: попавших в советский плен ждали советские концлагеря для военнопленных, а итальянцы, оставшиеся в расположении немецких войск, были отправлены в нацистские лагеря. В концу 43-го в немецких лагерях находилось 749 тысяч военнопленных итальянцев. Многие из них отказывались служить Гитлеру и попадали в распоряжение немецких расстрельных команд. В результате через год их осталось менее 100 тысяч.

     Условия содержания  в советских и нацистских лагерях  мало чем отличались, но в России против  теплолюбивых итальянцев орудовал еще  и «генерал Мороз». По документальным сведениям в лагерь № 188 с 1 декабря 1942 года по 10 октября 1943 года поступило 24036 человек, из  них 10659  умерло. Самой высокой была смертность среди  немцев и итальянцев: из  6909 военнопленных итальянской армии в живых осталось меньше 32 процентов, а немцев -  меньше четверти. Но лейтенанту Андреа Йемме повезло...

     Когда перед вчерашним выпускником университета в Пизе встал вопрос о военной службе, у Андреа появилась возможность попасть в относительно спокойную Ливию. Но отец посоветовал ему не испытывать судьбу, и безропотно встречать ее повороты. Так новоиспеченный юрист, офицер и молодой отец попал на Восточный фронт, в транспортные части. Сначала на Украину, а потом в Воронежскую область под город Россошь, где в излучине Дона располагалась ставка итальянской армии в России. Уже в конце декабря 42-го итальянцы поняли, что их дела плохи, и начали готовиться к отходу. В распоряжении лейтенанта Йеммы было несколько автомобилей с запасом горючего, и он приказал солдатам грузиться, подбадривая их словами, что бензина хватит аж до Испании. Но русские двигались стремительно...

     Через 56 лет удивительную историю о своих приключениях в России Андреа Йемма описал в воспоминаниях...

    

     НЕВЕСЕЛЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ИТАЛЬЯНЦА В РОССИИ

    

     Мой плен начался с резкого удара по ногам и первых капель крови, которые падали на смерзшийся снег, и сразу же стекленели, приобретая желтовато-морковный цвет. Русский автоматчик начинал строчить всякий раз, когда кто-нибудь из нас пытался пересечь дорогу, чтобы добраться до грузовика.

     ... В себя я пришел в тесной избе, куда набилось еще  с десяток офицеров. Мне сказали, что мои солдаты вынесли меня на плащ-палатке после того, как кто-то из русских стащил с моих ног валенки. Капитан альпийцев протянул мне ложку холодной слипшейся фасоли и сказал: «Тебе повезло, обычно наступающий противник не оставляет в живых раненых, которые не могут передвигаться...»

     В соседней комнатушке у окна я увидел молодую женщину- лейтенанта с суровым взглядом, итальянского эмигранта, выступавшего при нашем допросе переводчиком, и русского полковника, который с плохо скрываемым чувством неловкости выбирал презервативы из груды вещей военнопленных, выложенных на стол во время обыска. На календаре было 16 января 1943 года...

     Месяц мы провели на полу какого-то склада, а потом нас повезли в тыл. Поездки в товарных вагонах мало чем отличались одна от другой. В нашем вагоне было человек 60 - обмороженных, раненых и здоровых. Часть пола в середине вагона оставалась свободной, туда  мы складывали умерших и там же, уже без всякого стеснения, справляли  нужду.

     Каждое утро часовой открывал двери и мы сгружали покойников, а он их пересчитывал, чтобы знать на сколько меньше сухарей нам полагается. Пленным также позволялось брать с собой немного снега в мешочек, приспособленный из рукава от рубашки. Из него можно было нацедить немного воды в котелок, которой должно было хватить на много часов пути. Когда воды не хватало, кто-то пытался утолить жажду, слизывая иней с болтов на стенах вагонов.

     Спали на соломе в обнимку, чтобы спастись от двадцатиградусного мороза. Кто-то даже рассказывал анекдоты, стараясь задеть ехавших с нами старших офицеров.

     Поездка длилась не меньше двух недель. На голове, под мышками и в других местах кишели вши. В Тамбов мы прибыли только весной...

     В лагерном госпитале на раздели, равнодушная санитарка обрила все места. Потом нам дали ополоснуться котелком горячей воды и обсушиться у огромной обмазанной глиной печи. По команде «пошёл!» нас, укутанных по двое в одно тонкое одеяло, повели по продуваемому  ветром коридору в помещение с двухъярусными нарами из неструганых досок, ставшее общей спальней для 120 пленных.

     И тут я вспомнил маму, её методы лечения. Когда у детей спадала гриппозная лихорадка, она строго дозировала наше выздоровление: три дня выдерживала нас  в комнате, еще три дня мы могли ходить по всей квартире, и только потом в теплое время суток нас выпускали во двор. Замечу, что жили мы в Мессине, в городе, расположенном в южной Италии...

     Ни бритьё, ни вонючий дезинфекционный раствор не спасли нас от эпидемии сыпного тифа. Высокая температура очень часто оканчивалась остановкой сердца, и я до сих пор не знаю, как я выжил. Может быть, и в самом деле от смерти  меня спас кусочек камфары,  который я украл  в лагерной раздевалке. Во всяком случае именно так считал знакомый итальянский санитар...

     А  потом началась повальная дизентерия, вызванная кормёжкой. Три раза в день нам давали пустые щи и немного компота, в которых не хватало ни капусты, ни фруктов - их воровали надзиратели и обслуга. Тех, кто жаловался, отправляли к политруку...

     Нашим политруком был русский капитан, вернувшийся с фронта инвалидом. Встречал он  нас хмуро. Завернувшись в темную шинель, свою назидательную  беседу  он начинал с вопроса: «Кто вас звал на нашу землю?» Когда устная политработа заканчивалась, он отводил нас в свою комнату, где по стенам были развешаны фотографии, на которых были запечатлены зверские расправы немцев над женщинами и детьми. Там же была надпись: «Как бы вели себя вы, итальянцы, если бы такое творилось в вашем доме?»

     Зато русские врачи работали не покладая рук. Кто из гуманности и чувства долга, а кто из страха перед наказанием за высокую смертность - многочисленные комиссии держали её под строгим контролем. Еще более строгим он стал после вмешательства американцев. Их незримое присутствие в лагере-госпитале мы почувствовали довольно скоро...

     Однажды июльским утром мы, обитатели третьего этажа, с удивлением переглянулись: снизу по лестничным маршам до нас донесся райский запах - забытый и вновь заявивший о себе пьянящий запах жаркого. Это чудо сопровождалось восторженным криком итальянского санитара: «Ребята, нам принесли американскую тушёнку!» Под взглядом улыбающихся русских «сестричек» он показывал её всем, мешая ложкой в котле. В то время мой вес не достигал и 40 килограммов - так значилось в медицинской карте - и я подумал, что на американской тушёнке он должен скоро увеличиться...

     К началу 1944 года  выяснилось, что я вылечился от тифа, плеврита, дизентерии и дистрофии.  И всё это случилось несмотря на отсутствие лекарств, на  скудное  питание. В то время всем было плохо, я помню, как молодые русские солдаты стучали в окна нашей кухни, чтобы получить от пленных поваров варёный картофель. Помню также, как  русские солдаты маршировали  мимо госпиталя и пели песни. Я эти песни  помню и поныне...

     Вскоре меня  перевели в лагерь  № 188.

     Путь от станции Рада до лагеря для многих стал дорогой смерти. Военнопленные были настолько ослаблены, что иные не могли передвигаться самостоятельно. Мы с ещё одним итальянцем буквально тащили на себе лейтенанта Коллеса. В какой-то момент он окончательно повис на нас. Я говорю ему, что нам тяжело, просил его, чтобы он как-то сам помогал себе передвигаться. Но лейтенант молчал, и тут мы поняли, что он умер. Конвоиры деловито спихнули его тело на обочину дороги, и мы, потрясённые, продолжили свой скорбный путь...  

     Лагерь  показался мне мрачным подземным городком.  По моим подсчётам в нём находилось порядка двух тысяч итальянцев, тысяч восемь румын, несколько сотен немцев, австрийцев, венгров. Были также голландцы, эльзасцы и даже один англичанин. Разумеется, только мужчины, никаких женщин, кроме русских медсестёр, к нам не подпускали.

     Каждое утро из лагеря выводили несколько бригад заключенных. Одних направляли на рубку леса, другие работали на  ближайших  текстильных  фабриках, на станкостроительных и  сахарных заводах. Эта была привилегированная категория заключённых: их лучше кормили, что было видно по их лицам.

     А остальные,  в том числе и я, проводили время в лагере, слушая русских офицеров, которых, как мы предполагали, присылали в лагерь, чтобы они практиковались в иностранных языках, а заодно просвещали нас относительно марксизма-ленинизма, объясняли  историческую обречённость капитализма и превосходство коммунизма.

     В бараках  распространялся  изданный  на разных языках «Краткий курс истории ВКП(б)», а также разные газеты, напечатанные в Москве. Газета на итальянском языке называлась «Alba» («Рассвет»), редактором её был Паоло Роботти - соратник Пальмиро Тольятти. Таким образом мы были в курсе событий, произошедших в Италии 25 июля и 8 сентября 1943 года. Свою газету мы ждали с нетерпением. А те, кого новости не интересовали, с таким же нетерпением ждали, когда газету прочтут, чтобы её можно было пустить на закрутки под табак.

     Каждое утро в любую погоду, даже в лютый мороз нас выстраивали перед бараком на перекличку. Русский офицер и его помощники  пересчитывали нас по несколько раз,  чтобы установить, сколько паек причитается каждому бараку. Если что-то при счёте не сходилось, нас всех под общий ропот вновь выгоняли наружу.

     Только из одного барака, расположенного в дальнем углу лагеря, никто не появлялся. Туда уносили раздетых покойников, похожих на жутких призраков, застывших от мороза в самых странных позах...

     Жизнь в лагере  была организована, как в автономной  гражданской  деревне. Были лазарет, парикмахерская, столовая, пекарня и даже театр. У нас было место для собраний, где мы общались с румынами, немцами, венграми, французами. Немецкий художник рисовал декорации на простынях, взятых из лазарета - в бараках простыней не давали. Зелёную краску он делал из травы, красную - из медикаментов, а чёрную добывал из копоти масляной лампы. 

     Особенно обитателям лагеря почему-то полюбились  наши итальянские представления. Я был режиссёром, писал тексты на газетах по краю  от типографского текста.  Местные жители, работавшие в лагере, тоже очень ценили наши спектакли, и я специально насыщал их итальянскими песнями. По 20-30 песен на каждый спектакль! Это были народные и современные песни, серенады.  Этим песням нас научили итальянские солдаты, которые в 1944 году прибыли  сюда из минского лагеря. Кстати, один из них привёз с собой саксофон, на который «положили  глаз» охранники:  они почему-то считали, что он сделан из серебра и имеет не только культурную ценность. И нам, чтобы сохранить инструмент,  каждую ночь приходилось его перепрятывать. Общая забота о его спасении даже как-то объединила нас. Когда мы покидали лагерь, инструмент выпросил у нас переводчик, который, как он утверждал,  умел играть на саксофоне.

     Встречались мы в лагерном клубе, среди военнопленных возникло даже некое культурное соревнование. Когда немцы организовывали «День немецкой культуры», читая Гёте, Шиллера, то итальянцы сразу же начинали поиски итальянского пленного, который мог наизусть читать что-нибудь из итальянской поэзии или прозы. И находились такие, кто помнил наизусть главы из «Божественной комедии» Данте, сочинения  Петрарки, Фосколо, Манцони, Леопарди. Я и поныне удивляюсь, как хорошо знали свою поэзию итальянские крестьяне!

     Чтобы не оставлять своих соотечественников без религиозных католических служб, я  получил разрешение у начальника лагеря собирать итальянцев в столовой на Рождество и на Пасху. Немецкий профессор-теолог, не зная ни одного слова по-итальянски, читал как мог. Тексты я ему писал на итальянском, и он своим басовитым голосом  произносил  проповеди, разъяснял Евангелие и Старый Завет. Думаю, ему помогало знание латыни.

     Из газеты «Alba»  мы узнали о перемирии с союзными войсками, подписанном маршалом Бадольо. После этого события наше положение в лагере несколько улучшилось, но нас очень огорчало, что мы не могли получать известия  из Италии от родных и близких. Нам раздавали много книг на родном  языке, на других европейских языках, но это были всё больше книги политического характера, художественной литературы было очень мало.

     Нас очень веселили методы, которыми руководство лагеря заставляло учиться читать и писать безграмотных итальянских крестьян. Им грозили, что неграмотные  из России на родину не уедут.  На замещение должности учителей проводился конкурс среди итальянцев с высшим образованием, таких в лагере  обнаружилось около тридцати человек.

     Летом 44-го года стало известно, что большая группа эльзасцев будет отправлена из лагеря в распоряжение генерала де Голля. Чтобы принять их,  в лагерь прибыл большой французский военный чин - генерал Пети.  Мои родные, жена не знали, где я нахожусь, официально отправить весточку не было возможности, и я стал методично уговаривать знакомого эльзасца, которого звали Раймонд   Дюваль, чтобы он, когда освободится из лагеря, отправил в Италию телеграмму моей жене, в которой сообщил бы, где я нахожусь. При каждой встрече я просил Раймонда повторить адрес и угощал его сигаретой. Через два с лишним года, когда я вернулся домой, жена показала мне телеграмму, полученную летом 44-го: «Лейтенант Андреа  жив и здоров, находится в лагере, весит 60 килограммов».   

     Но это было позже, а пока мои скитания по России продолжались. В апреле 45-го итальянцев начали отправлять в Среднюю Азию. Там мы работали в колхозе «Пахта-Араль» на уборке хлопка. Жаркий климат, близкий к итальянскому, а также хорошее питание способствовали быстрому выздоровлению военнопленных. Осенью этого же года  солдат отпустили домой, а офицеры оставались в плену до июня 46-го, что было связано с выборами в Италии. Русские власти боялись, что при проведении референдума,  в ходе которого  народу  Италии предложили  выбирать  между республикой и монархией, офицеры  проголосуют  за монархию.

     После освобождения из плена я вернулся домой, и вскоре поступил в Венецианский университет на отделение русского языка, где проучился три года. В это же время я стал профессором права, имел практику адвоката и нотариуса.

     Через сорок лет я попал в Россию уже в качестве туриста. Побывал в Москве, в Санкт-Петербурге, во Владивостоке, а также на Украине -  в Киеве, Харькове, Донецке. И хотя я хорошо говорил по-русски, мне трудно было разговаривать с простыми людьми, они, как мне кажется, боялись контактов с иностранцами. Но когда летом 1987 года я в очередной раз приехал в Москву, то с удивлением заметил, что люди на улице, даже офицеры в форме спокойно разговаривают со мной даже после того, как  узнают, что я турист из Италии. И я понял, что в России что-то меняется. И даже случайная встреча с русским ветераном войны из Санкт-Петербурга стала не встречей солдат некогда противоборствующих армий. Оказалось, что зимой 42-го года наши части находились рядом. «Это счастье, - сказал русский ветеран, - что мы живы и благодаря Богу можем обняться и разговаривать друг с другом не как враги!» Эти слова растрогали меня до слёз.

     После этого я решился прийти в управление нотариата при Министерстве юстиции СССР. Там меня любезно приняли,  мы договорились обменяться  материалами по нотариату наших стран.

     И вскоре последовало продолжение наших контактов. 20 сентября 1989 года я  организовал и провел в Москве Первый российско-итальянский нотариальный симпозиум, в котором с обеих сторон приняли участие 150 нотариусов, а также официальные представители России и Италии.

     С тех пор мы тесно сотрудничали при подготовки закона о российском  нотариате. Я читал лекции, выступал на конференциях и заседаниях, готовил доклады, принял участие в публичных слушаниях в Государственной  Думе. В результате совместных усилий 11 февраля 1993 года  российский парламент одобрил и принял закон о нотариате. А через два с половиной года Российский нотариат был принят в Международное общество нотариусов. И я горжусь, что в этом важном результате есть и мой вклад.

     ... В 1998 году я посетил Тамбов. Увидел кирпичное здание госпиталя, где  меня лечили, столовую, конюшню. Я имел счастье встретиться с медсестрой, которая работала в этом госпитале в конце войны. Тогда она была девчонкой, и меня, конечно, не помнила. Но она помнит весёлых итальянцев, лечившихся в госпитале. Мы бродили по территории госпиталя, вспоминали события того времени, политруков, врачей, лечивших меня нежно и аккуратно. Несмотря на тяжёлое время, они  поставили меня на ноги, это благодаря им я дожил до моих преклонных лет. Я и сейчас продолжаю сотрудничать с русскими нотариусами, причём совершенно бескорыстно, с надеждой вернуть хоть малую долю моего долга за  заботу и внимание тех, кто спас меня в военное время. И я надеюсь еще быть полезным России, к которой отношусь тепло и нежно...

    

     В конце 80-х на аукционе Андреа купил для своей коллекции советский «обезвреженный» автомат ППШ. В 42-м очередью из такого автомата русский солдат полоснул его по ногам. Сегодня Андреа на него не в обиде - ведь тот мог  дать очередь на полметра повыше и тогда... Прав был  его отец - нельзя увиливать от судьбы.

     Вторично на Раде Андреа Йемма побывал в августе 98-го, когда там открывался мемориал. Президент Европейского института юридической и экономической кооперации, профессор, известный в Риме  нотариус, писатель приехал сюда как бывший военнопленный,  которого судьба не только пощадила, но и вознаградила.

     В тот приезд в Тамбов он очень хотел найти госпиталь, в котором русские врачи и медсестры поставили его на ноги. Но оказалось, что во время войны госпиталь № 2599 несколько раз менял свое расположение, а его документы хранятся в Военно-медицинском архиве в Санкт-Петербурге. Позже удалось выяснить, что в 43-м госпиталь располагался на окраине Тамбова, на территории воинской части. Получив эти сведения, Андреа вновь предпринял путешествие в Тамбов. Тем более, что удалось найти медсестру, которая работала в этом госпитале в годы войны - Любовь Ивановну Ларину.

     ...Друг друга они, конечно, не помнили, но их быстро сблизили общие воспоминания, имена строгих врачей, условия жизни в госпитале. Андреа легко узнавал старые здания красного кирпича, мало изменившиеся за последние пятьдесят лет. Они вспоминали прошлое, пели русские песни, которых Андреа знает множество. Пели и мало кому известную военную песню с такими незамысловатыми словами:

     

      Мне столетьем казались минуты,

      Шел по-прежнему яростный бой,

      Медсестра, дорогая Любаша,

      Подползла, прошептала: «Живой...»

      И взвалила на девичьи плечи,

      И во фляге согрелась вода.

      Жаркий бой и ранение в ногу

      Не забыть ни за что, никогда...

    

     Наивная песня накладывалась на невеселые приключения в России лейтенанта Йеммы. И вспомнился «молодой уроженец Неаполя» из  популярного некогда стихотворения Михаила Светлова «Итальянец». Про черный крест на его груди, про справедливую пулю... Как поэт-публицист автор был, наверное, прав. Но применительно к конкретной судьбе воинствующий романтик заблуждался...

     Своих соотечественников, пропавших без следа в заснеженной России, таких как, например, лейтенант Коллес итальянцы ищут и поныне. А вот российских мальчишек, которые ушли вместе с итальянскими солдатами, никто уже не ждет и не ищет...

     Когда итальянские войска стояли под Россошью, к ним прибилось около сотни беспризорных  сирот из окрестных деревень. Скоро русские подростки стали «детьми полка» - получили форму, продовольственный паёк и заботу чадолюбивых итальянцев. Использовали ребят в качестве переводчиков и подсобных рабочих, солдаты относились к ним дружелюбно, даже по-отечески.

     Многие из российских ребят ушли с отступающими итальянскими  войсками и оказались в Италии. И, надо полагать, живут там  и сейчас. Потому строки М. Светлова («Я не дам свою родину вывезти за простор чужеземных морей!») с его «справедливой пулей» звучат на этом фоне горько и даже фальшиво...

    

     «ВПЕЧАТЛЕНИЕ ВЫШЛО ОТРИЦАТЕЛЬНЫМ...»

    

     Любой нормальный человек, очутившийся в плену, мечтает о побеге. Находились такие и среди обитателей Радинского лагеря. Но куда мог бежать эльзасский крестьянин? Ведь это вам не тамбовский мужик, привыкший к голоду и холоду, переживший коллективизацию. Да и далеко ли убежишь в стране, в которой советскому человеку предписывалось в каждом, говорящем с акцентом, видеть диверсанта и шпиона.

     И, тем не менее, отчаянные головы находились. Документы свидетельствуют, что в лагере умирали не только от ран, от голода, от болезней, но и от пули охранника «при попытке к бегству». Правда, могло быть, что конвой открывал огонь и по мнимым беглецам. Но вот документ - рапорт начальника управления лагеря НКВД № 188 майора госбезопасности Евдокимова:

     «Срочно... В 4 часа утра 28 февраля 1944 г. с работы мельзавода № 17 г. Тамбова бежал военнопленный солдат немецкой армии, француз Фаертаг Иозеф Якоб 1923 г. рождения...

     Выездом на место в село Столовое установлено, что военнопленный Фаертаг Иозеф Якоб в день побега с мельзавода № 17 г. Тамбова, зашел в сельский Совет села Столовое и с разрешения сторожа сельсовета Букатина Михаила Андреевича переночевал там.

     На другой день... председатель сельского Совета Бельков оказал помощь военнопленному в питании и разрешил переночевать в сельсовете и вторую ночь...»

     Французская душа, наверное, не менее загадочна, чем русская. Йозеф бросился за помощью - наивная душа - к представителю советской власти, а тот - добрая душа - приютил, накормил его. А потом, скорее всего, обратился в органы...

     Но в марте Йозеф Фаертаг снова бежал! И вновь был водворен в лагерь. Дальнейшая судьба беглеца неизвестна. Но отдадим должное смелому эльзасцу, решившемуся на отчаянный поступок...

     Архивы сохранили лишь несколько имен беглецов-французов: Леон Шатре, Гийом Шалон, Жан Пирнид... Бежали, отчаявшись ждать транспорта на родину. А эшелон пришел только 3 августа 1945 года.

     На нем во Франкфурт-на-Одере отбыло 2280 французов. Двигался эшелон 18 суток. Свидетельствует генерал-лейтенант НКВД Петров:

     «Уход за военнопленными в пути следования был плохой, они мало получали горячей пищи. В результате к месту назначения они прибыли истощенными, а часть больными. На многих одежда была в разорванном виде и внешнее впечатление вышло отрицательным.»

    

     УРОК ФРАНЦУЗСКОГО

    

     Поиск своих соотечественников за рубежом - занятие увлекательное. А на территории бывшего Советского Союза, где в любом иностранце обывателю всегда чудился шпион, такие поиски сулят интересные открытия.

     Любопытство исследователя в начале 1999 года привело в Тамбов и француза Риджеса Бати. До этого он два года преподавал французский язык в Ульяновске студентам пединститута, где заинтересовался историей немцев Поволжья. И обнаружил, что многие российские немцы имеют французские корни. В Тамбов он приехал на средства мэрии Страсбурга, имея при себе списки радинских лагерников - уроженцев Эльзаса и Лотарингии. Ему важно было найти в архивах подробности их жизни, проследить дальнейшую судьбу военнопленных.

     Но в архиве Тамбовской области Риджес нашел не только документы об истории лагеря № 188. Он обнаружил, например, документы конца ХIХ века об одном французе, который во время Крымской войны попал в плен, потом очутился в Тамбове, где принял российское подданство, женился. А в 20-е годы нашего века один из французов, скрылся от полиции на советском судне, которое стояло в Марселе, и отбыл на нем в Россию. Во время сталинских репрессий он сменил фамилию, стал Суворовым. И прижился в Москве, где и сейчас живет его внук.

     Нашел Риджес и следы дважды беглеца Йозефа Фаертага. Его имя он обнаружил в списках военнопленных, умерших по пути следования в город Кирсанов. Если это одно и то же лицо, то Фаертаг-беглец, о котором говорилось выше, умер в марте 1945 года.

     Работая в тамбовском архиве, Риджес сделал свое маленькое открытие:

    

     - В Радинском лагере содержались не только «мальгрену», насильно призванные в немецкую армию, но и партизаны, участники французского Сопротивления, воевавшие против немцев. Кстати, в вашей стране считают, что полторы тысячи французов, освобожденных из лагеря в 44-м году, влились в армию генерала де Голля и воевали против немцев в Северной Африке. Да, они действительно направлялись туда, и встретились с де Голлем. Но Северная Африка к тому времени была уже освобождена, и бывшие военнопленные очищали от немцев Эльзас. Многие из них погибли в ожесточенных боях, которые продолжались до февраля 45-го. Но об этой странице нашей истории сами «мальгрену» вспоминают неохотно. Ведь до освобождения из лагеря они носили немецкую форму и, возможно, стреляли в своих соотечественников...

    

     Французы оказывались в России различными путями. В конце 90-х годов стала известна история 74-летнего Жана Мануша - бывшего политического заключенного, которого сначала против его воли превратили в гражданина СССР, а потом в гражданина Украины. Только через 54 года он получил возможность ненадолго приехать во Францию, и потом вернулся на Украину к своей жене Татьяне.

     В 1943 году гитлеровцы арестовали Мануша на юге Лотарингии и отправили на принудительные работы в Германию. Там он влюбился в 16-летнюю Татьяну, которую немцы вывезли с Украины. Когда их освободила Красная армия, Жан не захотел расставаться с Татьяной и поехал с ней на Украину. В СССР у него отобрали документы, обвинили в шпионаже и отправили на семь лет в лагерь. После заключения он женился на Татьяне и поселился с ней в украинском селе Ульяновка. Он не забыл французский язык, хотя и говорит с сильным русским акцентом. Считает себя французом и мечтает переселиться во Францию, чтобы там и умереть....

    

     «ГАРАЖ КОМАНДО» ДЛЯ ХУДОЖНИКА

    

     Осенью 1998 года в эльзасский город Мюлюз, где стоит памятник погибшим в Радинском лагере эльзасцам, со своей выставкой приезжала тамбовская художница Ирина Бирюкова, где ее назвали «лучшим посланником из Тамбова».

    

     - А двумя годами раньше, - рассказывает она, - я познакомилась в Тамбове с бывшим военнопленным Альфонсом Юбером, и у меня сложилось впечатление, что Тамбов - почти постоянная тема газет в Эльзасе. Война, плен - это юность и печальные воспоминания Юбера и его друзей, прошедших через лагерь № 188. Вся его нынешняя деятельность посвящена миру, согласию и пониманию между народами. Это интересный и творческий человек. И мне захотелось перевести на русский его воспоминания о лагере, которые публиковались во французских газетах в разные годы...

    

     Рождество 1944 года эльзасец Альфонс Юбер встретил в Москве, в эшелоне с военнопленными. Он ещё не знал, что везут их на станцию Рада, в лагерь. Вот как он вспоминает то время через много лет в своих заметках, опубликованных в газете «Последние эльзасские новости»:

     «Здесь жизнь ничего не стоит. Её цена не больше, чем призрачный пар нашего дыхания. И весь этот ужас превосходит любое воображение. Словно навечно наступила ночь, словно наступил конец мира. И только слышен зловещий скрежет колёс...

     Шершавая рука моего друга Поля Лиди ищет в полумраке моё наполовину замерзшее лицо. Он повторяет свой жест несколько раз в сутки, чтобы убедиться, что я ещё сохраняю температуру, свойственную живым.

     В течение двух дней мы размещаемся на этой станции в Москве. Шквальные ветры непрерывно штурмуют наши ледяные вагоны, напоминающие передвижные морги. Ветер проникает между щелей, обозначая свой набег тонкими снежными полосами.

     «Мне кажется, что эта ночь святая, - слышится голос Поля. - Да, это Рождество. Я говорю вам». Но все молчат, никто не может сказать, какое сегодня число. «Я знаю, - говорит Поль решительно. - Мы выехали 17 декабря, Серёжа, охранник, сказал мне число. А потом я считал дни...» И он запел: «Нежная ночь, святая ночь...». Робко присоединились ещё несколько голосов. Потом наступила тишина, и всё стало ещё печальнее. И не только от ветра, который продолжал свою скорбную песню...

     Мы, как и многие, оказались между Сциллой и Харибдой. Мы бежали к союзникам, друзьям, а оказались...

     Только 4 января мы прибыли в Тамбов. Моя душа трепещет от ужаса, когда я всё это вспоминаю. «Мы делаем то, что должны сделать, а остальное нам не принадлежит», - так говорил мой друг Поль Лиди

     В лагере № 188 Альфонс Юбер делал то, что должен был делать - он рисовал. Его лагерные рисунки сохранились. Выжил и их автор, и оставил воспоминания о том времени...

     «Заключённые работали в разных группах. Кто в городе, кто в его окрестностях. «Гараж командо в Тамбове» был самым известным местом работы военнопленных, популярность ему придавало то, что работали там в основном специалисты. К тому же, как говорили, там лучше кормили.

     Я хотел работать там хотя бы для того, чтобы выйти из лагеря. И тут прошёл слух, что для «гаража» требуется механик. В лагерь приехала комиссия, собралась она в бухгалтерии. Я назвался механиком, но мне сказали, что я слишком молод, чтобы быть хорошим специалистом. Тогда я объяснил, что я студент-технолог, умею сваривать металл, могу точить, сверлить, а также рисовать... Говорил решительно, вид у меня был, наверное, умоляющий. И тогда женщина-врач нашла в списке моё имя и подчеркнула его красным карандашом...

     На следующий день нас в группе из 25 человек в грузовике повезли в Тамбов - в «гараж командо».

     В мастерской было два старых примитивных станка для работы с металлом и один новый. Я направился к последнему, заметив на нём надпись, что он сделан в Германии в 30-х годах. Мой порыв заметили и объяснили, что на этом станке я каждый день должен «делать чудеса».

     Мастерская находилась в центре Тамбова в глубине двора, окружённого жилыми домами и глухой стеной. Но оставался узкий проём, через который была видна центральная улица города с большими фонарями. По этой улице маршировали военные, на ней проводились официальные мероприятия. Все пространство перед стеной занимали кусты крапивы и заросли одуванчиков. Втихаря мы их рвали, и делали из них салат...

     Старшим в «гараж командо» был люксембуржец, который довольно прилично говорил по-русски, что нам сразу же показалось подозрительным. Работа наша состояла в ремонте разных механизмов, в частности, тракторов, грузовиков, которые привозили из колхозов, поэтому мастерскую «гаражом» можно было называть только условно.

     С нами работали и русские, которыми командовали «инженер» со скверным характером и молодая русская женщина. Она была хороша собой, и даже красилась, но её интонации при разговоре были такими же, как у наших «политруков» в лагере. Оценивая жизнь во Франции мы должны были по ее указке осуждать капитализм, что было делом трудным, и мы поневоле становились скрытными и подозрительными.

     Рабочий день в мастерской был ненормированным. Официально мы работали с 7 утра до полудня и с 13 до 18 или 20 часов. Но потом русские оставались, чтобы подработать, и мы должны были им помогать. За это они позволяли нам делать разные нужные в быту вещи, которые мы сбывали «гражданским». Заказчики наведывались к нам для переговоров к огромной металлической двери. Они были очень бедны, но мы радовались каждой мелочи, которую нам предлагали взамен.

     Обуты мы были в старые деревянные сабо на босу ногу, и кожа на ногах у нас настолько огрубела, что мы не чувствовали даже металлической стружки, которая туда попадала. Карандаша и бумаги достать было невозможно, поэтому с русским начальником я объяснялся с помощью кусочка мела. В нашей группе я был самым молодым, к тому времени мне исполнилось 19 лет. Но мне помогли старшие товарищи и вера...

     Однажды мне в глаз попала металлическая стружка, было очень больно, и меня через весь город повели к глазному врачу. Привели в комнату с оштукатуренными стенами, где в ожидании приёма сидело человек десять. Конвоир объяснил им, что я француз, и все они заулыбались. Врач тоже был очень любезен, он даже сказал мне несколько слов по-французски...

     Обратно я шел рядом со своим охранником, и чувствовал себя спокойно, хотя и боялся, что проходящие мимо русские примут меня за немца. Вид у меня, наверное, был нелепый...»

     Летом 1998 года Альфонс Юбер еще раз посетил Тамбов. На этот раз как турист. Впечатлениями от этой поездки он также поделился с читателями «Последних эльзасских новостей». Вот отрывок из этой публикации.

     «...Страна, в которую мы приехали, кажется погруженной в необъяснимый летаргический сон. Тамбов с его широкими улицами и цветами, круглыми фонарями молочного стекла, имеет вполне современный вид, но во всем чувствуется какая-то вялость, отсутствие движения. Дома со следами времени, перегруженные старые автобусы, равнодушное ожидание людей на остановках...

     ...Часы в России отсчитывают какое-то другое время. Легче встретить покорность и смирение, что, может быть, является атавизмом советского времени, чем надежду или счастье... «

     В этой же газете были напечатаны и стихи А. Юбера «Вспоминаю Тамбов...»

     

      Вспоминаю тебя, Тамбов...

      Это слово будет жить во мне до конца моих дней.

      Даже когда все впечатления забудутся и раны заживут,

      я то и дело возвращаюсь в мрачные глубины тех горестных лет...

      И тогда любая радость мгновенно исчезает.

      Под пеленой воспоминаний моего несчастного сердца.

      я вечно ношу траур по моей молодости...

      Несчастный пленный, чей тюремный горизонт

      усеян сторожевыми вышками с колючей проволокой.

      Порыв ветра и пейзаж с сугробами.

      Низкие избы наводят тоску, берёзы повергают в печаль...

      Ты сам тихо присутствуешь в своём теле, похожем на скелет...

      Франция, мы верим в тебя,

      миримся со страданиями.

      И надеемся, надеемся на возвращение...

    

     «Гараж командо» действительно располагался в центре Тамбова, и торцом мастерские выходили на улицу Интернациональную. Но в последний приезд в Тамбов Альфонс Юбер свою мастерскую так и не нашел. По той простой причине, что на фундаменте бывшего гаража (а еще раньше в этом помещении были конюшни) вырос Концертный зал областной филармонии. В начале 60-х годов на этом месте еще высились зловещие развалины, которые традиционно называли «гаражами».

     О лагере на станции Рада тамбовчане знали, тем более, что военнопленные работали и в городе. Но мало кто ведал, что среди них были наши союзники... Такие как, например, Шарль Мичи...

     «В Радинском лагере я попал в барак № 45, где располагался французский «клуб». Здесь была библиотека и место наших встреч. За «культуру» отвечал Эжен Сент-Эв, а я руководил хором, поэтому встречался с ним часто. Вскоре мы стали большими друзьями...

     Однажды Эжен вошел в барак в сопровождении нескольких прелестных девушек в элегантной военной форме. Как потом выяснилось, это были мобилизованные русские студентки из московского института иностранных языков. (Институт военных переводчиков при Красной Армии - так действительно называлось это учебное заведение. - Е. П.). Они были посланы к нам, чтобы совершенствовать свои знания во французском языке. Эжен, изучавший литературу, был назначен ответственным за организацию занятий, которые длились месяца полтора.

     Для нас, не видевших годами женского лица, это был подарок! Девушки были любезны - они раздавали нам сигареты, носили газеты. Политика их не интересовала, они расспрашивали нас о жизни во Франции, о работе, об отдыхе, интересовались французским искусством. Одна из девушек, её звали Зоя, очень хорошо разбиралась в искусстве, и в Эжене она нашла идеального собеседника. Они говорили о Верлене, Бодлере, Рембо, Мюссе, о Равеле, Дебюсси, о русских композиторах и французских художниках-импрессионистах. Их литературные и музыкальные симпатии вскоре переросли в сердечную дружбу, и хотя отношения Зои и Эжена носили платонический характер, они могли быть опасными для обоих.

     Потом наступил день прощания, и мы больше не видели этих милых девушек.

     Первый транспорт с военнопленными ушел во Францию в начале августа 1945 года. В свой родной город Мец мой друг Эжен попал только в конце октября. Все эти годы мы помнили друг о друге, но почему-то не делали попыток встретиться. Однако через 50 лет история нашей дружбы получила неожиданное продолжение...

     ...В один из вечеров я смотрел по телевизору новости, и вдруг увидел на экране человека, очень похожего на Эжена. Потом на экране появился текст с именем этого человека, и сомнения мои развеялись. Это был он - Эжен Сент-Эв, Президент национального общества хирургов-дантистов. Думая о том, какую карьеру сделал мой друг, я не надеялся, что он помнит меня. Поэтому, когда мой сын нашел его адрес, я и тогда не решился написать ему.

     Перед моей поездкой в Тамбов в августе 1998 года я приготовил конверты с адресами тех, кто был насильно мобилизован немцами, и попал потом в Радинский лагерь. Всем им я собирался послать открытки из Тамбова. После некоторых раздумий подписал открытку и для Эжена...

     Через шесть недель у меня дома раздался телефонный звонок. Взволнованный Эжен сообщил мне, что пять минут назад он получил мою открытку, посланную из Тамбова. А через три дня от него пришло подробное письмо, в котором он рассказывал о своей судьбе...

     Все эти годы он старался забыть о лагере, и никому не рассказывал об этом периоде своей жизни. Но два года назад Эжену позвонили из французского посольства в Москве и спросили, действительно ли он в годы войны находился в лагере № 188. А через некоторое время к нему приехал Ив Аман - генеральный директор Центра изучения славянской культуры при Парижском университете. Он прекрасно говорил по-русски и был хорошо знаком с Зоей Маслениковой. Той самой Зоей, которая совершенствовала французский язык в общении с нами в «гараж командо»! С ее слов я и узнал продолжение истории, завязавшейся в Тамбове в конце 44-го.

     В апреле 96-го в Переделкино, в Доме писателей, сосед по столу обмолвился, что собирается писать сценарий для фильма о лагере № 188, и высказал сожаление, что не может найти в России свидетелей тех событий. Зоя сказала, что она бывала в этом лагере и рассказала несколько эпизодов. Позже она написала свои воспоминания о том времени, и отдала их в журнал «Континент», где они и были опубликованы.

     Осенью 96-го я встретился с Ивом Аманом и передал ему текст своих лагерных воспоминаний, которые назвал «Маленький французский оазис». В них он встретил имя Эжена. Ив без труда нашёл его адрес и 28 января 1997 года приехал в Мец, откуда позвонил мне. В тот день мы впервые говорили с Эженом о лагере после расставания в январе 44-го.

     Потом Зоя приезжала в Мец, а Эжен - в Москву. По предложению редактора «Континента» Игоря Виноградова Эжен написал свои воспоминания, которые были переведены на русский язык. А в декабре 98-го он послал Зое копию моего фильма, снятого в Тамбове в августе, в дни открытия мемориала на станции Рада. А вскоре я получил от Зои факс: «Горячо вас благодарю за ваш прекрасный фильм. Я плакала, когда смотрела его...»

     Прощаясь с девушками-студентками в том далеком 45-м, мы подарили им рукописный сборник французских песен с нотами. Пятьдесят лет спустя я вспомнил об этом, и подумал, что наши девушки давно стали бабушками, и те рукописи вряд ли сохранились. Но каково же было моё удивление, когда в том же факсе Зоя сообщила: «Знаете ли вы, что у меня сохранились две тетрадки с французскими песнями, которые вы переложили на ноты. Некоторые из них все эти годы звучат в моей памяти. «Дождь на дороге», «Я буду ждать», «Молодость»...

     После войны Зоя Масленикова жила в Москве, преподавала английский язык. Она стала писателем и скульптором. Для скульптурного портрета ей позировал поэт Борис Пастернак. «Он позировал для своего портрета, - вспоминает Зоя, - и наши долгие беседы стали основой для моей книге о нем». Обращаясь к Эжену она от имени всех русских просила прощения у всех тех, кто страдал в лагере под Тамбовом, а также в других лагерях России».

     Повесть-воспоминание Зои Маслениковой «Маленький французский оазис» была опубликована в № 1 журнала «Континент» за 1997 год. Посвящалась она «светлой памяти Эжена Сент-Эва, живого или мертвого».

     А через год в том же журнале «Континент» появились  воспоминания самого Эжена «Закрутила нас война». Жизнь, как оказалось, не только завязывает узлы. Она же их иногда и распутывает...

     В плен Сент-Эв сдался под Витебском, когда город был окружён советскими войсками. Вот как он описывает этот эпизод и дальнейшие события, связанные с пленом:

     «Со всех сторон свистели пули. И мы решили сдаться. Поскольку я был из числа эльзасцев-лотарингцев, наше отделение поручило мне возглавить эту операцию. Задача была опасная, но я взялся её выполнить. Побросав оружие, построились в затылок друг к другу, я встал впереди, и мы зашагали к русским. Момент был критический. Солдаты обыскали нас. Офицер грубо толкнул к группе других пленных. На мне не было никаких знаков отличия. Спас меня, наверное, мой несчастный вид побеждённого солдата, которого силой заставили воевать наперекор его воле...

     Гражданское население, освобождённое наступлением русских, пыталось при нашем прохождении распознать полевых жандармов, чтобы расправиться с ними за совершенные злодеяния. Если их узнавали, то убивали тут же на месте.

     На третий вечер, очутившись далеко от боевых действий, мы, наконец, почувствовали себя в безопасности. Колонна, насчитывающая уже несколько тысяч человек, шла к Москве, но на этот раз как армия побежденных...

     Было организованно огромное шествие военнопленных по Москве, по образцу римских триумфов, когда из прохождения пленных устраивалось зрелище на радость победителям и их семействам.

     Затерянный в бесконечных рядах пленных, многие из которых болели дизентерией и не могли удержаться от испражнений, я не имел ни времени, ни возможности рассматривать лица людей, стоявших на тротуарах...

     Шествие побежденных закончилось. Нас распределили по разным московским вокзалам. В числе прочих меня направили в большой лагерь где-то на Урале...

     Вскоре пришел приказ переправить нас в другой лагерь, и я впервые услышал слово «Тамбов». Когда нас всех собрали, я удивился, увидев так много эльзасцев-лотарингцев. Путешествие по железной дороге длилось долго. Высадившись на перроне вокзала, я прочел  название станции: Тамбов...

     На больших воротах значился номер лагеря: 188. У входа русские офицеры не без тени улыбки поздравили нас с прибытием. За их спинами стояли французы в форме цвета хаки. Нас направили в столовую и в честь приезда накормили довольно сытным супом.

     Все перезнакомились. Кое-кто нашел друзей, земляков. Встречи вызывали бурную радость.

     Жизнь началась с карантина, неизбежной санитарной меры. Нас разместили по баракам, устроенным довольно необычно. Соломенные или тростниковые крыши доходили до земли. С двух торцов они были открыты. Чтобы войти, приходилось спускаться по ступенькам под землю. Воздух там был довольно прохладный, но нездоровый, зимой и летом помещение обогревалось теплом человеческих тел.

     По обеим сторонам центрального прохода располагались дощатые нары. Одеял не было, вместо подушек мы подкладывали под голову консервные банки, они же служили нам манерками. Там царил сумрак, свет проникал лишь из входов по обеим сторонам барака.

     Мы быстро научились, как тут спать. Все лежащие на одних нарах прижимались грудью к спине соседа, чтобы было чуть теплее. Когда кому-нибудь хотелось повернуться, приходилось переворачиваться всему ряду...»

     Об условиях жизни в лагере, о питании, как уже говорилось, существовали разные мнения. Возможно, для кого-то они казались вполне сносными, может быть, кто-то и в самом деле питался американской тушенкой. Но не верить Эжену Сент-Эву у нас тоже нет оснований...

     «Двое умельцев соорудили весы на манер монетных, чтобы как можно точнее взвешивать наш скудный хлебный паек. Мы все помнили размеры нашего армейского рациона, когда триста граммов были довольно большим куском. Пленным выдавали хлеб с примесью картофеля и древесных опилок, очень тяжелый на вес. Триста граммов превращались в маленький плотный ломтик, пожиравшийся мгновенно.

     Дважды в день давали суп, неописуемую жидкость, которую разливали из котла, где плавало несколько капустных листьев.

     Если прививки, которые нам сделали в армии, защитили нас от эпидемии тифа, то одна за другой распространялись другие болезни, вызванные недоеданием и авитаминозом: дистрофия с общим отеком, глубокие нарывы, насквозь продырявленные руки и ноги, кровавая дизентерия, пневмония из-за переохлаждения.

     Пока пленный сопротивлялся, он прозябал в бараке. Стоило ему не выйти на проверку, его отправляли в лазарет, где санитарные условия  были едва ли лучше, а ухода практически не существовало никакого. Мало кто оттуда возвращался живым. Сколько их было? Две тысячи? Три тысячи?

     У каждого из нас имелся друг, знакомый, земляк, канувший в Лету...»

     В Эльзасе Тамбов - самый известный российский город. Почти в каждом доме можно увидеть что-либо, связанное с этим городом, со станцией Рада, с лагерем № 188. В «Последних эльзасских новостях» регулярно печатаются воспоминания «узников Тамбова», отчего для жителей цветущего Эльзаса город, расположенный в центре России, начинает казаться исчадием ада. Таким же он казался и люксембуржцам, заброшенным сюда войной…

    

     ЛЮКСЕМБУРГ ПОЧТИ НЕ ВИДЕН

    

     Гражданин Великого Герцогства Люксембург Гастон Юнк в первый раз попал на Раду в 1944 году, причем по собственной воле, как убежденный антифашист. Но он сполна испытал все, что пережили военнопленные.

     В конце 80- годов он приехал в Тамбов уже как руководитель государственной благотворительной организации «Союз узников Тамбова». Потом приезжал еще несколько раз с грузами гуманитарной помощи. Как же получилось, что участник люксембургского движения Сопротивления Гастон Юнк попал  в лагерь?

     - Чтобы объяснить причины этого, - рассказывает он, - надо знать, что случилось с моей страной во время Второй мировой войны. Оккупировав Люксембург, немцы попыталась онемечить страну, но наткнулись на отчаянное сопротивление граждан. В сентябре 1941 года гауляйтер Люксембурга объявил о призыве молодых людей под знамёна вермахта. Но люксембуржцы оказались, пожалуй, единственным в Западной Европе народом, кто воспротивился насильственному призыву. Страну охватила всеобщая забастовка: стояли фабрики, не работали школы, магазины. Однако гауляйтер принял жёсткие меры к забастовщикам: приказал арестовать всех руководителей учреждений и предприятий, и объявил, что в случае продолжения забастовки, бунтовщики будут расстреляны. В 1942 году первые люксембуржцы были насильно доставлены на свои рабочие места. После шести месяцев работы, они могли вернуться домой, а через несколько дней молодые люди призывного возраста получили повестку в немецкую армию. В случае неявки  родителей призывников отправляли в Германию. Вскоре в немецкую армию попал и я. Сначала прибыл на подготовительный пункт, а затем на Восточный фронт, в небольшой городок под Витебском… Когда прибыли на передовую, то там уже шли бои. Позиции, где мы располагались, несколько раз переходили из рук в руки. После десяти дней боёв из десятерых эльзасцев и люксембуржцев уцелели только трое, в том числе и я.

     Когда бои утихли, мы оказались метрах в ста от русских позиций. И 11 ноября 1942 года мы, разворотив свой опорный пункт,  побежали к русским позициям. Оттуда открыли стрельбу, но мы подали знак, и стрельба прекратилась. И тогда в нас начали стрелять немцы, но мы всё-таки успели добежать до русских окопов. При мне был план немецких укреплений и чертёж нового немецкого танка, броня которого выдерживала удар фауст-патрона. Поздно вечером мы попали в штаб и передали туда план укреплений и чертежи танка.

     Мы надеялись, что русские помогут нам перебраться в Англию, где в то время находилось руководство Люксембурга. Но нам объяснили, что это невозможно, что в Лондон можно попасть только через Мурманск. И тогда я добровольно принял решения остаться в частях Красной армии. В штабе мне выдали бумагу, в которой значилось, что я француз, русскому командования предписывалось оказывать мне всяческое содействие для отправки на родину после окончания войны.

     Воевал я рядовым солдатом, принимал участие в боях. Зимой обморозил ноги и попал в госпиталь. Там медсестра прочитала мне заметку, напечатанную в газете «Правда», в которой шла речь о лагере для военнопленных на станции Рада, где содержались французы из Эльзаса и Лотарингии и люксембуржцы, которых готовят в передачи в армию генерала де Голля. И тогда я вызвался добровольно отправиться туда - к своим. Когда я попал в лагерь, то там уже было много люксембуржцев, среди них встретил несколько земляков, с которыми прежде был хорошо знаком! И все оказались в лагере приблизительно так же, как и я. Никто из нас в армию генерала де Голля не попали, я находился в плену до мая 1945 года. В это время русское население умирало от голода, голодали и мы! Если в лагерь поступали продукты, предназначенные военнопленные, то их забирал себе конвой. Многие страдали дистрофией, не хватало медикаментов.

     Через несколько дней после капитуляции Германии в лагерь пришли представители русской администрации и сообщили, что в ближайшее время нас отправят домой. И действительно скоро нас доставили поездом  в Одессу, а оттуда морем в Марсель, потом в Париж, а там до дома рукой подать… Когда мы вернулись домой, то сразу же сообщили правительству имена оставшихся в лагере люксембуржцев, чтобы власти посодействовали их скорейшей отправки на родину. Но домой они вернулись только через полгода, и то не все. Всего в лагере находилось порядка тысячи люксембуржцев, из них 170 человек умерло в плену…

    

     ПЛЕННЫЕ НЕ УМИРАЛИ - ИХ «ОТГРУЖАЛИ»

    

     В мае 1992 года в Тамбове прошел первый Международный семинар по актуальным проблемам ухода за военными захоронениями. Участники семинара из Австрии, Белоруссии, Германии, Италии, России, Украины и Франции приняли совместную резолюцию о создании на месте лагеря № 188 мемориального кладбища. Резолюция предлагала также «придать широкой огласке содержание дискуссий на семинаре, его итоговые документы, передав их в средства массовой информации заинтересованных стран».

     Опыт деятельности неправительственного Немецкого народного союза в значительной степени помог созданию подобных объединений в России. Именно он проложил первую тропинку к захоронениям военнопленных в Тамбове, в Кирсанове, Моршанске.

     На семинаре постоянно возникал вопрос о количестве военнопленных, умерших в советских лагерях. Неутешительный ответ на него дал доктор исторических наук, заместитель начальника института военной истории по научной работе генерал-майор Анатолий Хорьков. Он считает, что установить количество военнопленных, отбывавших плен в СССР, в том числе и умерших, невозможно. И не потому, что кто-то скрывает точные цифры - попросту ни у кого нет достоверных данных.

     Если верить документам, то на Радинском кладбище захоронено порядка 25 тысяч военнопленных. Но историки, занимающиеся этой проблемой, считают, что это количество надо умножить, по крайней мере, на три...

     Но все ли источники информации использованы?

     На каждого вновь прибывшего заполнялись опросные листы, в которые заносились полные анкетные данные о военнопленных. Столь серьезные документы не могли исчезнуть, с их помощью косвенным образом можно было бы уточнить и количество погибших.

     Но и официальные документы ненадежны. И это подтверждается документально. 1 февраля 1943 года начальник управления НКВД по делам военнопленных и интернированных генерал-майор госбезопасности Сопроненко отдает такое распоряжение начальнику лагеря № 188 старшему лейтенанту госбезопасности Евдокимову:

     «В записках по поводу о движении военнопленных впредь выражение «умерло» военнопленных заменяйте выражением «отгружено».

     Этот документ, скорее всего, был известен тем, кто, повинуясь служебному долгу, старательно пытался уменьшить количество жертв в советских концлагерях. А они сопоставимы с количеством погибших в немецком плену. Но немцы сполна ответили за свои преступления, а мы до сих пор убеждены, что победителю все прощается. Кстати, в документах третьего рейха, касающихся «окончательного решения еврейского вопроса», использовался термин «umsiedlung» - «переселение», что означало смертную казнь.

     Один из тамбовских журналистов, беседуя с представителем австрийского «Черного креста» Питером Сикслем обмолвился, что, мол, не так уж важно, сколько военнопленных похоронено в окрестностях станции Рада, - 10 или 60 тысяч. И тогда Питер взорвался: «Да вы поймите, что даже двое безвинно погибших, уже много!»

     Особенно, когда речь идёт о союзниках...

    

     СОЮЗНИКИ

    

     В декабре 1991 года американские сенаторы обратилась к Президенту России Борису Ельцину с просьбой пролить свет на участь американских военнопленных, к исчезновению которых в той или иной степени причастен СССР. По американским данным в российских тюрьмах на то время могло содержаться почти 20 тысяч американских военнопленных...

     Сенаторы, скорее всего, имели в виду пленных, попавших в нашу страну в ходе корейской и вьетнамской войн. Об этих несчастных - разговор особый. Но следы их обнаружились и в лагере № 188...

     Мария Ильинична Филиппова в свое время служила в лагере в секторе учета. И вспоминает, что при заполнении опросных листов в графе национальность ей иногда приходилось писать «американец», «англичанин». Факт наличия в лагере представителей союзников подтвердил в свое время и Алексей Николаевич Лобанов, служивший в Радинском лагере оперуполномоченным. Имена или какие другие подробности он не вспомнил, сказал лишь, что американцев и англичан в лагере было немного - человек 10-12, не больше. Но его свидетельство подтверждают и архивные документы.

     Весной 45-го начальник Тамбовского УНКВД полковник госбезопасности Лещук и начальник ОПВИ УНКВД майор госбезопасности Лившиц направляют начальнику управления лагеря № 188 майору госбезопасности Юсичеву следующее предписание:

     «В соответствии с указанием ГУПВИ НКВД СССР за № 28/27 от 28 апреля 1945 года, во вверенном Вам лагере будут сконцентрированы все в/пленные французы, эльзасцы, люксембуржцы, американцы и англичане.

     В связи с этим всем лагерям в/пленных ГУПВИ НКВД СССР дано указание в месячный срок произвести отправку пассажирским поездом в сопровождении спецконвоя во вверенный Вам лагерь в/пленных вышеперечисленных национальностей в количестве 2500 чел.

     ПРЕДЛАГАЕМ:

     Немедленно подготовить лагерь к приёму 2500 чел. в/пленных французов, эльзасцев, люксембуржцев, американцев и англичан, которые скоро будут прибывать.

     Об исполнении донесите в ОПВИ УНКВД Т/о к 15 мая 1945 г.»

     Это пока все документальные свидетельства о пребывании в Радинском лагере американцев и англичан. На Раду они, скорее всего, попали после освобождения из немецких концлагерей. Возможно, это были солдаты союзников или моряки, спасшиеся с торпедированных немцами судов в северных морях. Многие из них, скорее всего, были «отгружены» ещё в конце 40-х годов, поэтому почти невозможно предположить, что кто-то из них еще содержится в наших тюрьмах.

     Об английском военном лётчике, доставленном в лагерь в конце 1944  года, пишет в своих воспоминаниях и Зоя Масленикова:

     «Союзник в лагере для военнопленных! По слухам, его сбили в нашем тылу и после короткого следствия привезли сюда, ещё не решили, что с ним делать.

     Я одна тут говорила по-английски, и девочки уговорили меня познакомиться с летчиком, который раскрашивал декорации в клубе, а заодно и разведать, что там происходит.

     Смит был хмур, держался высокомерно и замкнуто. Но услышав родную речь, смягчился. Он оказался выходцем из состоятельной шотландской семьи. У него был собственный спортивный самолёт, он много летал на нём, потом его взяли в авиацию. Попал в наш тыл на истребителе, сбившись с курса в первом же своём ночном полёте. Так ли это было на самом деле, не знаю. Нам удалось поговорить только один раз. Через несколько дней Стив исчез из лагеря бесследно».

    

     ПРИМИРЕНИЕ НАД МОГИЛАМИ

    

     Узкая, традиционно чистенькая улица Херлесхаузена круто уходит вниз. Указатель на повороте сообщает: «Русское солдатское кладбище». На табличке пять крестов, вписанные один в другой - эмблема Немецкого народного союза по уходу за воинскими захоронениями. Подобные организации существуют и в других странах. В России это «Военные мемориалы», в Австрии - «Черный крест», во Франции - общество «Узники Тамбова».

     У входа на русское кладбище в Херлесхаузене стоит обелиск, сложенный из красного камня с текстом на русском и немецком языках: «Здесь покоятся 1593 советских военнопленных, которые в тяжелые 1942-1945 годы скончались вдали от родины». На могилах плиты с именами умерших, даты рождения и смерти. Или еще короче: «unbekannt» - неизвестный. В военное время бургомистр Херлесхаузена Карл Фер с риском для жизни забрал из лагерного лазарета и сохранил списки умерших. После войны он передал эти документы Немецкому народному союзу. Теперь копии этих списков есть и в Тамбове.

     По немецким данным к декабрю 1941 года в фашистских концлагерях находилось от 3 до 4 миллионов наших военнопленных. Первую военную зиму пережил едва ли каждый третий - к апрелю 1942 их количество сократилось до 1 миллиона. Это был настоящий геноцид, людей умерщвляли всеми известными способами, главными из которых были голод и болезни - шла война на уничтожение. Но гибели наших пленных соотечественников способствовала и людоедская политика Сталина, бросившего своих солдат на произвол судьбы. Хотя в плен они попали из-за его же преступных военных и политических просчетов.

     В 1938-1945-й годах под Гамбургом функционировал (какое немецкое слово!) интернациональный фашистский концентрационный лагерь Нойенгамме. По национальному составу, по условиям жизни он очень напоминал советский лагерь на Раде. С 40-го года да конца войны в нем содержалось 11 500 французов, почти десять тысяч немцев, 17 тысяч поляков, 2 600 венгров, а также греки, итальянцы, норвежцы, испанцы, люксембуржцы, датчане, бельгийцы, австрийцы, поляки... Но больше всего в этом лагере было граждан СССР - почти 35 тысяч человек. Из 106 тысяч узников, прошедших через концлагерь Нойенгамме, половина погибла от невыносимых условий жизни.

     Но было и существенное отличие. В советских лагерях военнопленных целенаправленно не уничтожали, им старались сохранить жизнь, им оказывали возможную в тех условиях медицинскую помощь. И, тем не менее, как видно из документов, и там, и там гибли они тысячами. В Германию после войны из советского плена не вернулось более двух миллионов немцев, судьба многих из них неизвестна. И, видимо, уже не будет известна никогда. 

     Каждый убитый на той страшной войне должен быть достойно погребен. Сознание советского человека, отягощенное идеологическими догмами, шло к этой простой мысли трудным путем.

     Когда в 1988 году в Херлесхаузен по приглашению Народного союза впервые приехала группа молодых людей из Тамбова, это стало прорывом к новому пониманию прошлого. Работа на кладбище была несложной, оно было и так тщательно убрано, поэтому уход за могилами был только поводом для общения.

     В один из дней на кладбище появился живописный пожилой человек в тирольской шляпе, украшенной значками и перьями. Он безошибочно нашел группу русских, подошел и тут же продемонстрировал им знание языка Пушкина и Толстого. Набор слов был специфическим: «Давай, давай! Работай! Карашо!» Далее он очередью выдал богатейший набор выражений, относящихся к русской ненормативной лексике. Пришлось вежливо попросить гостя перейти на язык Гете и Шиллера. Переводчица смущенно объяснила старику, что выражаться таким образом неприлично даже в России. Тот кивал головой, смущенно разводил руками. Потом представился и объяснил, что этих слов он нахватался в русском плену. 

     Во время войны Отто Зоммер был фельдфебелем, воевал на Восточном фронте в Карелии, где и попал в плен. Отбывал срок в лагере для военнопленных во Владимире, работал на хлопчатобумажном комбинате. С удовольствием рассказывал, как конвоиры угощали его махоркой, поинтересовался, нет ли у нас этого диковинного русского табака.

     Словоохотливость бывшего солдата вермахта на тему минувшей войны нетипична для немца. В массе своей они болезненно относятся к этой теме, их можно понять. Но немцы сумели очиститься от прошлого и обрести национальное достоинство. И во многом нравственная работа души происходила благодаря уважению к могилам погибших солдат независимо от их национальности. И не надо задавать немцам убийственного вопроса: зачем вы пришли к нам в 41-м, кто звал вас в Россию? Лучше спросить у себя: что нам надо было в Финляндии в 39-м, зачем наши танки вошли в Чехословакию в 68-м, что мы забыли в Афганистане в 79-м? Нас не спрашивали? Карла Айхендорфа, похороненного на Петропавловском кладбище в Тамбове, тоже не спрашивали. А умер он в плену уже в мирное время. Ему не было еще и 20-ти...

     Пленные, поступившие в лагерь в конце войны, попали в несравненно лучшие условия, чем те, кто прибыл сюда в начале 43-го. Поэтому так противоречивы свидетельства военнопленных. Для одних лагерь стал адом, для других - спасением от неминуемой смерти. Предприниматель из Германии Карл Кестинг относит себя к последним...

     Летом 44-го подразделение, которым он командовал, попало под Витебском в окружение и в полном составе сдалось в плен - немецкие солдаты понимали, что для Германии война проиграна, несмотря на официальный оптимизм вождей рейха. Так Карл Кестинг попал на станцию Рада. Но до этого в составе колоны военнопленных он прошел по Москве.

     Во второй раз он приехал на Раду через сорок пять лет уже как турист. На вопрос, что он чувствовал, когда шел по улицам Москвы в колонне военнопленных, ответил просто: «Чувствовал себя солдатом побежденной армии, и радовался, что для меня война кончилась...»

     Вспоминая свое пребывание в лагере, он не держит зла на русских. Война есть война, плен есть плен...

    

     «МЫ, ВОЕННОПЛЕННЫЕ ОФИЦЕРЫ  ЯПОНСКОЙ АРМИИ...»

    

     История военнопленных японской армии, которые прошли через лагерь № 188 в огромных количествах, - это особая тема, требующая отдельного исследования. Известно, что они работали на промышленных предприятиях Тамбова, и покинули лагерь последними. В архивах сохранился документ  следующего содержания:

 

      СОГЛАШЕНИЕ

 

     Мы, военнопленные офицеры японской армии, присланы из лаг. 188 на подсобные работы на заводе «Ревтруд» с 6/IV - 46 г., согласны с этой работой и желаем  работать несмотря на то, что мы являемся офицерским составом, поэтому и даём свои подписи по настоящему соглашению...

    

     Далее следуют 34 фамилии военнопленных и их подписи на японском языке. Санто Киаки Такукичи, Окадо Куникико Сенки, Кого Сизи Ионебиро, Кимура Морио Намасабура, Канеко  Хироси Таказо...

     Пленные японцы содержались также в лагере № 64 недалеко от города Моршанска. Здесь же в сосновом лесу находятся массовые захоронения пленных, это место моршанцы так и называют - японское кладбище. За всю послевоенную историю лишь однажды на место  захоронения своего родственника приезжала женщина из Японии...

    

     ПОСЛЕСЛОВИЕ

    

     Еще в начале 80-х годов трудно было даже представить, что за «круглым столом» соберутся солдаты, которые полвека назад смотрели друг на друга сквозь прорезь прицела. И вот такая встреча состоялась. Когда-то непримиримые враги сидят за общим столом, улыбаются, выпивают по маленькой. Смотрю на улыбчивых немцев, пытаюсь представить, какими они были тогда - в 41-м, в 45-м... Бравыми солдатами из немецкой кинохроники или прыщавыми испуганными юнцами. Пытаюсь отмотать время назад, восстановить плакатный образ врага. И не получается...

     Бывшие солдаты гитлеровской армии рассказывают о себе, вспоминают войну. В немецкой речи то и дело мелькают названия наших городов: Орел, Витебск, Смоленск, Сталинград. Тамбовские ветераны в долгу не остаются - географию Германии они тоже изучали не по учебникам.

     Такая встреча планировалась еще в конце 80-х годов, я был одном из ее организаторов. Но в последний момент раздался начальственный окрик «сверху» и встречу поспешно отменили. Берлинская стена тогда еще казалась незыблемой, она громоздилась и в душах людей.

     Однако не прошло и года, как она рухнула, и встреча ветеранов самой кровопролитной войны состоялась - она диктовалась логикой истории.

    

      Тамбов. 1999-2005 гг.